|
| ||||||||
| ИЗ ГЛУБИНЫ ВЕКОВ
| |||||||||
| |||||||||
|
|
| Лазоревые дельнички Поморское сказание  |
|
| |
Бьется в заливе приполярного моря стрежень жемчугоносной реки. Выбежала Кереть из приполярной сутемени. Берега - каменные теснины - мерцают кристаллами гранита, вспыхивают зеркальцами слюды. Река родит перлы: встречаются и черные жемчужины. Ходит в потоках вод, то соленых, то пресных, серебряная, в крапинах, семга. Бродят по берегу наезжие, из Чупы, рыбаки. Они и приютили меня в тоневой избушке, срубленной в рубиновых рябинушках. Преизобильна красой округа. А ни дымка! Остывает на кряже брошенное село с тысячелетней историей - поморская Кереть. На гребне холма, в медностволом бору, похрустывает под ногами голубой олений ягель. На пирамидках под крестами и звездами - имена, знаемые по Писцовым книгам, по изустным преданиям честной старины. Иные - по вчерашним рассказам в промысловой избушке, неутолимо глядящей на блистающий плес. Рыбаки переправили за реку. С кряжа увидел за селом дыбящуюся синеву моря. У околицы - обетный крест под двускатной кровелькой, увешанный ветхими полотенцами. Лицевой стороной глядит он на восток. Перекладины кажут юг и север. Такие кресты ставили в память событий и как навигационные знаки. Скидывал колпак помор, "бегущий парусом" с Мурмана ли, на Грумант, на траверсе Керети. Знал: здесь место духовного подвига святого Варлаамия. Злоба диавола Керетчане, выходцы из зореного села, живущие в Чупе, сказывали: был Варлаамий при Грозном-царе. Книжное учение постиг на послушании у соловецких старцев. В зрелые годы поставлен священником в Коле. Жену взял светлую, непорочную, дочь предшественника, настоятеля храма. И что праведнее жил Варлаамий, то пуще злобствовал диавол. Процвела весна. Настал престольный праздник Николая, святого архиепископа Мирликийского. Священник литургию правит. Антихрист на ухо ему срамные словеса шепчет. Искушает иерея. Кадило гасит. Свечи задувает. Не много преуспел нечистый. Надоело ему по малости искушать. Дверью хлопнул: "Погоди! Кубарем завьешься!" Горбатой нищенкой перекинулся, у паперти притулился. Из-за пазухи, из рваного рибушья, голубеют у бабушки лазоревы дельнички, золотное шитье. Варлаамий вышел: "Откуда, убогая, бархатные надолонки, устюжский узор?" - Не погуби, отец святой! - нищенка возопила. - Давалась я в твои хоромы за милостынькой. Уведала - ужасти!.. - Скаркивай беду, седата ворона! - Своими глазыньками... Жена твоя, лебедь белая, обнимала-миловала сокола-заморянина, купца из Варзуги! Мне, змея, испроговорила: "Не срами меня за слабость женскую, никому не сказывай. На том тебе поминочек", - тянет из коробейки рукавички лазоревые. - Эту шкатулку резной холмогорской работы купил я в Каргополе. Сам положил туда и вачаги женские... - голову руками охапил - горе припало! Подхватился Варлаамий - домой! А диавол ему в руки - клинок стальной. Ослепил очи гнев. В избу иерей вбежал. Рассек жене белую грудь. Опомнился - на воронце коробейка резная, дорогой рыбий зуб. На замочек заперта. А ключ - у него на поясе! Открыл шкатулку - целы дельнички лазоревые! А в окошко глядит - россмехается давешняя нищенка. Из-под сарафанишка - склизкий хвост кольцами. Изо лба - роги! Возопил поп, супружницу к сердцу прижал, сбежал к причалу. Уложил тело лады в черный карбас, от берега отпихнулся. Ушел в морскую голымянь, за окоем, затворился от людей туманами... Помнят в Поморье, на Летнем берегу и на Корельском. На Мезени сказывали. Слыхали в Умбе, Варзуге, на Онеге-реке. Неутолимо обретался Варлаамий в море парусом и веслами, в теменях и на алых зорях. Псалмы Господу пел. Молил о прощении грехов. Море его хранило, окутывая от людских глаз белым туманом. У норвежских рыбаков долго жило присловье, ляжет мгла, скажут: "Ну, опять русский поп жену повез!" Окликали Варлаамия падеды с лодий и кочей, жалеючи грешного. Звали уху хлебать с берега, от становищ. "Не достоин! - ответствовал Варлаамий с синя моря. - Вот приеду в оленьей кережке, пожалуйте, крест в поминовение поставьте. Дотоле не быть с людьми. Согрешил, окаянный!" Плавал Варлаамий тысячеверстным путем. Ветры его не опруживали. Звери морские не трогали. Только черви ледовитые у Святого Носа во множестве ополчились. Набои карбаса грызли. Восплакался Варлаамий ко Господу: "Дай, Боже, на Студеном море чашу покаяния до дна испить. Не погибнуть бы мне местной морской смертью раньше времени, а пострадать. Если простил мои грехи, принял молитвы - истреби, Царь Небесный, тварей морских, червей ледовитых. Чтобы вольно было русским мореходам в океане на промысле быть, детей кормить". Поныне слыхать на всех берегах Белого Гандвика-моря - чудо свершилось. Изгнал Господь гадовьев... Однорядка - черемухов цвет Получив от Бога знак прощения, стал Варлаамий отшельником. Поселился в малой пустыньке рядом с Чупской губой Белого моря. Это неподалеку от Керети. Но приходили на ближнее болото то лоплянки, то корелянки, а то русские души - красны девицы - брать желтую морошку. Удалился Варлаамий дале в лес от женского смеха, от песен, от ауканья. В глубине черной тайги, верст за двадцать от человеческого жилья опреселился. В расщелине скал... Там допрежь слюду добывали, блискучий синий мусковит. Осталась "дедовская яма" - нора саженей в двадцать. Из недр земных денно и нощно слышался напев варлаамовых молитв. В прежние времена у нас черемуховой корой чернили портно - холст и домодельное сукно. Вот и пошел наш, керетский, лыко драть. Да ловушки поставлены по отцову путику в суземье - на рябцов, тетеревов. Тихо в лесу, несвычно: не слыхать варлаамиева напева! Опустился мужичонко в слюдяной рудник. Вынес тело новопреставленного Варлаамия на белый свет. Черен, изнурен поп. В пещерах падеды слюду кололи разжиганием огня, водным остужением. Копоть, сырость. Подвизался Варлаамий в подземной келье. Предаваясь возделыванию души, внимал Богу. Поплакал над Варлаамием керетчанин, глаза ему закрыл. Да и поскакал с кочки на кочку из заболотья: лошадку у керетских купцов просить - Варлаамия привезти, честно земле предать. А не дают толстосумы: "Кони у нас работные. Олени - на островном выпасе. Нешто на выездных лошадях трупье из болотины тащить?!" Вот и пришлось бедному человеку в кережку - сани на одном полозе - впрягаться. Привез Варлаамия. У алтаря церкви положил. Муж-керетчанин на мертвого свой лучший кафтан вздел - суконную однорядку, крашенную черемуховым лыком. Через малое время мужик на морском промысле поправился. А богач, что пожалел коня дать, на воровстве попался, в остроге сгас. Божий суд скор и праведен. День же памяти святого преподобного Варлаамия Керетского 19 ноября по новому стилю отмечен в православных Святцах. От беды никто не заговорен. Даже и Божий храм, возле которого был погребен святой. Загорелась церковь, когда уже были обретены мощи святого, схороненного в лодочке-кережке, в черной поморской однорядке. Когда уже явлены были неисчетные его чудеса на водах. От пожара кережку с телом преподобного унесли к реке, к Жемчужному плесу. И где полоз кережки дорогу прочертил, там и пробежал по лугу ручей, поныне слывущий Святым. Вставшая валом вода моря достигла по ручью гари. Потушила пожар. Мощи вернулись к храму. - Святой Варлаамий у нас - из самых чтимых! - говорят его земляки-керетчане. - К нему да к Николе-угоднику и теперь идут поморы, собираясь на промысел. Благодарят со слезами: с Божьей помощью истребил он, знают, лютость ледовитых червей. Но страшные сувои там, у Святого Носа, остались. Схлестываются встречные течения. Губят корабли. За святым Варлаамием Керетским, скажем и еще раз, - неисчетные спасения на водах. Помогал тем, кто воззвал к нему. И тем, кто не поспел воззвать. Дивные явления святого - в тьмочисленных сказаниях, передающихся из сердца в сердце на берегах Белого моря. Одно - на особину... Просвятись спокойствием В наших местах издревле распоселились удалые промышленники - рыбаки и зверобои. Шли сюда с неохотой: места дикие. Зимы долгие. Море лютое. Потом обжились в устьях рек. Сперва жались к лесу - остерегались прихода немецких людей. Окрепли - стали селиться у приплеска. Ловили дорогую рыбу, били зверя - морского и борового. Копали слюду и добывали жемчуг. Да наехали царские воеводы... При царе и великом князе Алексее Михайловиче сидел в Коле, на Мурмане, воевода Гурий Волынцов, сильный человек. Занедужил он и ждал смертного часа. Ополночь явился в горенку иерей с белыми усами и брадой, в русском домодельном кафтане. - Пошто лежишь, воинник? - Ступай вон. Не зван... - Христос послал. Возроптал Гурий на немочи. В невеликих летах принужден проститься с Божьим миром. Сказал полуночный иерей, возложив руку на рамена Волынцова: "Будешь жить. Служить царям. Возвысишься подвигами. Бог не оставит!" Но махнул рукой царский слуга: "В чем ныне, святой отец, моя укрепа? Себе не в радость..." - Откажись от ярости на болезнь тела. Возвысь дух. Не те корабли хороши, что сохранны в завитерке, за буяном. Но те, Гурий, достойны, что стройно, не смущаясь взводнем, не теряют стремления к причалу и в зельную бурю. Так и люди: лишь крепкие духом, противостоящие злу в смирении воистину велики. Воевода насмешливо махнул ослабевшей рукой. Отвернулся к бревенчатой стене. Проговорил с досадой, натягивая корельское, шитое из желтых овчин одеяло: "Не от греческих ли древлиих отцов церкви говоришь? Оставь. Читывал я и апостолов, и Платона с Аристотелем. Что в том? Из праха восстал, в пепел обращусь". Подошел иерей к киоту. Ярче воссияла цветная лампада. Сказал: "Не освященные словом Божиим, не восприявшие в себя Духа Святого словно рыбы немотствуют. Не затворяй сада души своей, Гурий! Не льют благовоний ни в грязный, ни в закрытый сосуд. Кроткой мыслью умали гнев. Не успокоишь мучительность мыслей - обернутся болезнью тела". - И не жил я, поп! - проговорил Волынцев. - Не видел земной радости. Служил государю. Ехал, куда велят. И вот - обретаюсь на краю... - Тяжек камень, весом песок. Ярость отчаявшегося - тягостней. Умаляет она, истребляет душу и ослабляет тело. Сокращает дни служения царю земному. Отвращает от верного пути к Царю Небесному. Просветись спокойствием, любовью, кротостью. - Кто ты, врач души моей?- восстал с ложа воинник. - Исполать! - Умой лик. Сокрутись в лучшие одежды. Помолись. Будешь здрав. Я - грешный Варлаамий из Керети. Они встали оба-два перед иконой. Молились истово. Пылко горели свечи. Зеленела лампада. Сказал напоследи керетчанин: - Душу воспитывай, как светлого князя, тело - как молодого воина. Древний завет: душа в чести, как князь. Тело, как ратник, в трудах. Не позволяй, Гурий Волынцов, воиннику князем повелевать. Будешь бодр. Теперь вон сойду. Завтра день здравия твоего. Лег воевода, освежился сном. Вышел на пристань. Окликнул встречного: "Эй, на лодии! Откуда?" - "Из Сумпосада. Таможенный сбор отдал. Тебе чего?" - "Где останов держит Варлаамий из Керети?" Сума не просит ума, отвечает сумлянин: "Умер святой чудотворец Варлаамий, и давно. Мощи его - близ церкви святого Георгия в Керети. Да вон бегут мужи-керетчане!" Воевода своеручно принял от керетчан конец канатный. Привязал карбас чалкой к столбу-"старику". Отшатнулся седатый кормщик, увидя в руках воеводы тяжелый кожаный кисет - кису с золотыми. "Прими, старинушка! - молвил Волынцов. - Устрой в Керети сень над Варлаамовой ракой. И крест... Он мой благодетель, благовозвестник и врач. Я ему, Варлаамию Керетскому, вечный молитвенник..." Припозднились мы с беседой в тоневой избушке. Давно изгас осенний день. Верхами деревьев пробежал морской ветер-сиверко. И мой пожилой собеседник уютно примолвил, отходя ко сну на жесткой лавице под бараньим тулупом: - Святой чудотворец Керетский Варлаамий, дедушко поморский, моли Бога о нас...
|
|
 |
 |
|
 |
|
 |
|
|
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2003 |