|
| ||||||||
| ДЕВЯТЬ С ПЛЮСОМ
ЧИТАЯ И ПЕРЕЧИТЫВАЯ | |||||||||
| |||||||||
|
|
"Всяк о своем печется свете..." |
|
| |||||
Еще ноябрь, благодать Уж сыплется, уж смотрит с неба. Иду и хоронюсь от света, Чтоб тенью свет не утруждать. О стеклодув, что смысл дутья Так выразил в сосульках этих! И, запрокинув свой беретик, На вкус их пробует дитя. И я, такая молодая, Со сладкой льдинкою во рту, Оскальзываясь, приседая, По снегу белому иду. В ХХ веке были две большие русские поэтессы - Анна Ахматова и Марина Цветаева. Белла Ахмадулина, один из самых сокровенных лириков наших дней, как бы продолжает дело своих великих предшественниц. Притом лирик она особый. (Как уж тут лучше сказать - особый или особая?) В последние десятилетия уже чаще встречаются довольно большие повествовательные, "рассказывающие" стихотворения, как маленькие поэмы. И притом они пронизаны таким мощным током лиризма, что совершенно забываешь, что поэт разворачивает перед тобой некое повествование. Вот в этих двух координатах - эпики и лирики - и движется, и живет удивительный стих Беллы Ахмадулиной. Но это еще далеко не все. В отличие от таких близких ей по поколению поэтов, как Евгений Евтушенко и особенно Андрей Вознесенский, склонных по-разному к некоторому новаторству, Белла Ахмадулина, скорее, архаик. Это выражается и в большей - классической! - закованности стиха, и в склонности к несколько старомодной, неторопливо-важной, велеречивой манере, к чуть-чуть архаической лексике, к своеобразному культу мотивов Пушкина и Лермонтова. Надо, вероятно, уточнить, что некоторая архаичность поэзии Беллы Ахмадулиной сказывается вовсе не в уходе в прошлое (она очень напряженно современный поэт!), а, скорее, в манере речи, некоторых оборотах. И все это опять-таки связано с высокостью. Я давно привержен высокому "косноязычию" поэта Беллы Ахмадулиной, особенно когда оно сочетается поневоле с архаичностью. Об этом сочетании напомнило мне стихотворение ее "Ларец и ключ". ... нам нужен штрих живой, усвоенный пейзажем, чтоб поступиться им, оставить дня вовне. Но все, что обретем, куда мы денем? Скажем: в ларец. А ключ? А ключ лежит воды на дне. Вот два места, где словно слышится дыхание поэтической речи давнего XVIII столетия: "оставить дня вовне"; "А ключ лежит воды на дне". Еще в 1957 году юная Б. Ахмадулина написала: "Влечет меня старинный слог...". Я уже упоминал о культе мотивов Пушкина у Беллы Ахмадулиной. После Пушкина в русской поэзии, наверно, не было такого всплеска дружества, напряженного, суеверно охраняемого товарищества, как у Беллы Ахмадулиной. Раннее стихотворение так и называется - "Мои товарищи". Вот два четверостишия из него - первое и последнее: Когда моих товарищей корят, я понимаю слов закономерность, но нежности моей закаменелость мешает слушать мне, как их корят... ......................................................... Все остальное ждет нас впереди. Да будем мы к своим друзьям пристрастны! Да будем думать, что они прекрасны! Терять их страшно, Бог не приведи! У меня давно сложилась привычка на полях книг оставлять краткие карандашные пометки. Таких пометок много и на книгах Беллы Ахмадулиной, особенно на сборнике "Сад" и на томе "Избранное". "Сад", впрочем, как и другие книги поэта, - это несуетный и пристальный дневник души, переживаний, впечатлений. Да, дневник. Были ведь и прежде поэты, склонные вести поэтический, стихотворный дневник. Достаточно вспомнить Блока. Дневниковость поэзии Ахмадулиной заметна и в названиях многих ее стихотворений: "Вослед 27-му дню февраля", "День 12 марта", "Вослед 27-му дню марта", "29-й день февраля", "Ночь на 30 марта", "Ночь на 30 апреля", "Ночь на 6 июня", "Шестой день июня". Складывается впечатление, что в поздних стихах Беллы Ахмадулиной как бы все равно, с чего начать - то ли с оврага или лишнего в феврале високосного года, с дороги ли где-то под Тарусой или какого-то еще дня календаря. Между прочим, и Таруса у Ахмадулиной тоже своя, иная, чем, положим, у Паустовского или Заболоцкого. И этот как бы свободный выбор предметов для стихотворного разговора - тоже одна из граней дневниковости стихотворений поэта, который все видит подробно. И все это объективно существующее вне поэта очень лично, очень музыкально, очень субъективно преломляется в мире Беллы Ахмадулиной. Мы видим и Тарусу Ахмадулиной, и Ленинград, и даже наш Север: Приладожье, Сортавалу, Питкяранту. Вот начало большого стихотворения "Черемуха белонощная": Черемухи вдыхатель, воздыхатель, опять я пью настой ее души. Пристрастьем этим утомлен читатель, но мысль о нем не водится в глуши. Май подмосковный жизнь ее рассеял и сестрорецкий позабыл июнь. Я снегирем преследовала север, чтобы врасплох застать ее канун. Фиалки собирала Сортовала... А вот строка о наших белых ночах: Ночного света маленькая убыль... Повторюсь: я рад, что Б. Ахмадулина стала лауреатом Госпремии России еще и потому, что есть повод немного написать об этом по-настоящему настоящем поэте. Так сложилось, что я ни разу ни на радио, ни на телевидении не говорил, да и не писал о ее поэзии. А в конце хочу привести обращение Беллы Ахмадулиной к читателю: Прости, за все прости, читатель, что я не смыслов поставщик, а вымыслов приобретатель черемуховых и своих. Электрик, загулявший на ночь, сурово смотрит на зарю и говорит: "Все сочиняешь?" "Все починяешь?" - говорю. Всяк о своем печется свете, и возгорается, смеясь, залатанной электросети с вот этими стихами связь.
|
|
 |
 |
|
 |
|
 |
|
|
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2003 |
