Страницы истории
 
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья

Из дум о былом

Николай Павлович Анциферов (1889 - 1958) - историк и краевед, автор эссе <Душа Петербурга> (1922), исследователь творчества А.И. Герцена, И.С. Тургенева, М.Ю. Лермонтова. Арестовывался по делу кружка А.А. Мейера <Воскресенье> в 1929 г., повторно в 1937 году. При завершении строительства Беломорканала получил <красные литеры>, что снимало судимость, но нисколько не гарантировало от повторного срока и не давало никаких льгот при поступлении на работу. Публикуем фрагмент его воспоминаний (с сокращениями) из книги <Радость на веки>. Переписка лагерных времен. М., 2005.
    Медвежья Гора
    В окне замелькали огни, и я их принял за огни Беломорстроя. Это был вечер. Еще одна ночь в поезде. И вот лагерь №1 Медвежьей Горы. Баня. Опрос - и я в палатке на соломе. Утро сырое, туманное. В палатку вошел мой старый товарищ Н.А. Александров*. Он встал надо мной. Худой, длинный, с тонким носом, слегка искривленным. Посмотрел на меня, лежавшего на соломе, на <земле сырой>, горько улыбнулся, и в глазах его вспыхнул огонек. <Ну что ж, Николай Павлович, так вот от палаццо до палатки, от барокко до барака>. Он имел в виду мою работу в Екатерининском дворце.
    Очень тяжелое впечатление произвели на меня женщины, после санобработки одетые в ватники, низенькие, с широкими бедрами, толстыми задами; у них был вид униженных и оскорбленных.
    Меня не погнали на общие работы. Я получил назначение работать при библиотеке, заведовать газетной экспедицией. По совместительству я был хранителем горных пород, которые доставляли на Медвежью Гору в ящиках, похожих на гробы. Места для хранения в подвалах было мало, поэтому держать мою <петротеку> в порядке было очень трудно. А геологи то и дело требовали от меня образцы для камеральной обработки. И я очень нервничал, когда не удавалось достать образец из скважины такой-то с такой-то глубины. Больше всего я любил занятия по петрографии. И мы стали собирать коллекцию гранитов, диабазов, доломитов, гранатовых биотитовых сланцев и т.д. Наша коллекция легла через некоторое время в основу музея Беломорканала.
    На территории управления было построено двух-
    этажное здание для клуба Беломорстроя. Во втором его этаже начали создавать музей строительства с геологическим разделом, заведующим которого сделали меня. Я был очень увлечен этой работой и засиживался до ночи.
    Мне нравилась эта работа с камнями и сыпучими материалами, которые помещались в особых банках <на ножках>. Чистая работа. Без всякого идеологического нажима на сознание. Раскладывать камни с наиболее выгодной стороны.
    Я один в залах. Тишина. А за стеной репетиция. Готовят оперу <Плотина № 6>, сочиненную Игорем Вейсом*. Это был мечтательный мальчик, специальность его - игра на органе. Больше всего он, естественно, любил Баха. Он был очень наивен и еще совсем чист. И он попал в барак с педерастами, которые с отвратительными женоподобными движениями выщипывали себе брови, красили губы, вертелись перед зеркалами. Один из них - Полуянов - в клубе плясал, одновременно мужчина и женщина. Одним боком - мужчина, другим - женщина. Одет балериной. Я заглянул посмотреть репетицию: один из этих педерастов, одетый в ватник цвета хаки, вызывал другого на соревнование по выемке кубиков для плотины № 6, и ария его напоминала что-то вагнеровское.
    Помню лекцию А.Ф. Лосева в клубе для сотрудников ГПУ, на которую были допущены все желающие. Зал был полон. Многие стояли. Лекция была о принципе относительности А. Эйнштейна с философской точки зрения. Она была закончена приблизительно так: <В <Интернационале> поется: <Мы свой, мы новый мир построим>. Теперь наука строит совершенно новые представления о космосе, представления, которые дают мощный толчок философской мысли>. Лектору устроили овацию. Лосев прочел краткий курс по истории материализма, показав в заключительной лекции, что представление о материи все больше сливается с представлением об энергии.
    Был кружок друзей книги. Помню, как зек B.C. Раздольский делал доклад о книге М.М. Бахтина о Достоевском*. Тот же Лосев сказал: <Разве можно говорить и писать о Достоевском, исключив Христа!> После собрания я подошел к его жене и сказал ей: <Убедите Алексея Федоровича воздержаться от таких выступлений>. Она ответила, грустно взглянув на меня: <Всего не перемолчишь>.
    Вспоминаю лучезарный солнечный день в конце зимы. Мы шли у подножья Дивьей горы. А.С. Петровский* вспоминал свои молодые годы. Он рассказывал о чудесных трех сестрах Тургеневых, в которых были влюблены три друга: Андрей Белый, Сергей Соловьев и он, Петровский. Белый женился на своей Асе, Сергей Соловьев на Тане, а он, Петровский, не женился. Его Наташа вышла замуж за другого, и он остался на всю жизнь одинок. Я помню горькую складку вокруг его тонких губ.
    Вот я и вспомнил слова А.А. Мейера, когда мы сели в Ленинграде в <столыпинский> вагон: <Мы теперь едем в столицу русской интеллигенции>. Тот же Мейер на Медвежьей Горе работал (кажется, в проектном отделе) и писал большое исследование о <Фаусте> Гете*.
    Работа моя теперь сосредоточена в музее. В монографии о Беломорканале меня с Эберманом* описали так: <На клумбу, на землю, перед двухэтажным зданием штаба строительства неожиданно лег первый снег... По снегу, оставляя темные следы, идут от клуба два человека. Один из них в маленькой серой суконной панаме, археолог Анциферов, рядом с ним высокий востоковед, который здесь сделался гидротехником. Анциферов работает в качестве геолога и, кроме того, заведует музеем. Ученики соседней семилетки ходят часто в музей и любовно величают Анциферова <дядя коллектор>. Музей работает днем и ночью. Ночью здесь объясняют по схемам и моделям сущность сооружений для того, чтобы утром приезжие могли связать систему котлованов, насыпей и ряжей и увидеть, как из них срастается водный путь>.
    Необходимые поправки. Анциферов не археолог, а историк. Заведовал я не музеем, а лишь геологическим отделом.
    Показывал я музей и украинскому академику Л. Яснопольскому. Узнав мою фамилию, он спросил, не тот ли я Анциферов, который сидел в Кеми в камере с гепеушниками, и они его так мучили, что он сошел с ума. <Ну, а как, по-вашему, я уже в своем уме?> Яснопольский рассмеялся. Я объяснил ему происхождение этой легенды. Я действительно сидел с бывшими гепеушниками, которые очень боялись исхода их дела. По их просьбе я рассказывал им иногда по вечерам что-нибудь из истории, но меня они не мучили, а лишь просили отвлечь их от тяжелых дум. С ума я не сходил, но, когда сидел в одиночке на третьем месяце, у меня появились некоторые признаки душевного заболевания.
    Однажды на базу пришел Гуреев и сообщил, что в музей приедет С.М. Киров в сопровождении Медведя*. Музей показывали П.Н. Чирвинский и я. Киров произвел на меня впечатление человека с очень сильной волей, очень мужественного, но непосредственное впечатление того дня не совпадало с впечатлением, составившимся из рассказов знавших его: добродушный, жизнерадостный. Он был молчалив, сосредоточен, вероятно, чем-то озабочен.
    Работы на канале близились к концу. У всех заключенных бились сердца лихорадочным боем надежды. Все чаще приходили радостные новости о досрочном освобождении. Был освобожден и А.Ф. Лосев. Но жена его, заключенная по его делу, освобождена не была, и Алексей Федорович остался вольнонаемным. Как живо я помню эту дружную чету, направляющуюся из 1-го лагеря в управление на работы.
    Никогда не забуду тот день, когда я лежал в своей коллекторской и дремал. Внезапно прислали за мной, поспешить в управление.
    В приемной управления собралось несколько инженеров, ведущих. Нас провели в приемную Френкеля*. Все взволнованы. Думают о переброске на БАМ (Байкало-Амурская магистраль), куда, по слухам, переводят и Френкеля. К нам вышел его секретарь, бойкий Горелик. Он объявил нам, что мы награждены <красными литерами> ББВП. Горелик пояснил, что эти литеры означали не только досрочное освобождение, но и восстановление во всех правах (занятие любой должности, прописка во всех городах). Эти красные литеры северным сиянием озаряли мою жизнь, не солнечным, ибо с 1929 г. наступила ночь.
    Вскоре я был оформлен как работник Дмитрлага и получил подъемные и продовольственный паек. Мне объяснили, что проездом я смогу на 2 - 3 дня задержаться в Ленинграде. И вот все готово. Хотелось проститься с Медвежьей Горой, и я пошел в деревушку Лумбуши с красочными избами староверов.
    Примечания
    * Александров Николай Александрович (1893 - 1972) - филолог. В отрочестве - воспитанник
    о. Иоанна Кронштадтского. Был близок к кружку А.А. Мейера. На протяжении всей жизни занимался изысканиями в области литургики, труды не публиковались. Арестовывался в 1929 и 1948 г.
    * Вейс (Вейсс) Игорь Дмитриевич (1906 - 1941) - органист, ученик А.Ф. Гедике. После освобождения вернулся в Москву, работал в консерватории. Погиб в ополчении под Вязьмой.
    * Имеется в виду книга М.М. Бахтина <Проблемы творчества Достоевского> (Л., 1929).
    * Петровский Алексей Сергеевич (1882 - 1958) - переводчик и музеевед, антропософ. В мае
    1933 г. был освобожден по амнистии.
    * Большая работа А.А. Мейера <Размышления при чтении <Фауста> Гете> была опубликована А.И. Добкиным в издании: Мейер А.А. Философские сочинения. Париж, 1982.
    * Эберман Василий Александрович (1899 - 1937) - арабист, ученик академика И.Ю. Крачковского. На Беломорканале окончил ускоренные геолого-разведочные курсы, организованные Н.П. Анциферовым. Отличился, отыскав на водоразделе мощные пласты песков, оказавшихся очень нужными для бетонных работ.
    * Киров (Костриков) Сергей Миронович (1886 - 1934) - член Политбюро ЦК ВКП(б). Медведь Филипп Демьянович (1890 - 1943) - в 1931 г. начальник ЛенОГПУ, репрессирован.
    * Френкель Нафталий Аронович (1887 - 1958) - руководитель работ Белбалтлага. В середине 1933 г. был назначен и переведен на БАМ начальником Бамлага.

Публикацию подготовил кандидат исторических наук Вадим БАДАНОВ



Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2003