УЧИТЕЛЬ КАРЕЛИИ
 
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья

<Обыкновенная история> жизни известного филолога

27 января 2007 года Владимиру Петровичу КРЫЛОВУ, доктору филологических наук, заслуженному деятелю науки Карелии, профессору кафедры литературы Карельского государственного педагогического университета, исполнилось 85 лет.
    Уроженец Пудожа, В.П. Крылов начал свою трудовую деятельность в 1940 году с работы в Каршевской школе Пудожского района, где работал учителем начальных классов и преподавал рисование. Потом была война, которую В.П. Крылов прошел от звонка до звонка. В 1941-м он добровольцем ушел на фронт, служил в зенитно-артиллерийских войсках, участвовал в снятии блокады Ленинграда, в составе Ленинградского и
    3-го Прибалтийского фронтов освобождал Ленинградскую и Псковскую области и Прибалтику. После войны В.П. Крылов окончил ЛГПИ им. А.И. Герцена, преподавал в школе литературу, работал в школьном управлении Министерства просвещения Карелии. В КГПУ В.П. Крылов работает уже более 45 лет, читает историю русской литературы XX века, руководит работой дипломников и аспирантов. В 1977 - 1990 годах он заведовал кафедрой литературы, существенно расширил ее научные связи.
    В.П. Крылов является автором более 70 работ - книг и статей, посвященных различным аспектам изучения русской литературы XX века. Многие статьи опубликованы в журнале <Север>. Основной предмет его научных интересов - творчество Л.М. Леонова, с которым В.П. Крылов был лично знаком. В Карелии трудно найти филолога, который не читал бы работ В.П. Крылова или хотя бы не слышал его имени.
    - Владимир Петрович, вы участник Великой Отечественной войны. Что помог глубже понять в русской литературе ваш боевой опыт?
    - То, что противостоит всякой войне, а именно гуманизм русской литературы, страстную проповедь человечности, пронизывающую русскую литературу на всю ее историческую глубину, включая и наш самобытно-неповторимый фольклор. Мне кажется, формула гуманизма: <Человек! Это великолепно! Это: звучит гордо!> - могла родиться только в русской литературе. В ней как в зеркале отражается важнейшая черта национального менталитета нашего народа.
    И еще, раз уж речь пошла о русской литературе. Но это уже о том, что в ней высветила современность. Куда от нее денешься? По меткому слову Леонида Леонова, <из современности можно сбежать только в могилу>. Кошмар ельцинско-гайдаровских реформ (нет худа без добра!) помог нам глубже ощутить антибуржуазный характер русской литературы. Ее творцам и создателям был чужд культ денег, силы, богатства, стяжательства и наживы.
    Вспоминаю научную конференцию в Пушкинском доме, посвященную последнему роману Л. Леонова <Пирамида>. Открывавший ее профессор Н.Н. Скатов по ассоциации с романом Л. Леонова напомнил о бесчисленных жульнических пирамидах 1990-х годов и закончил словами: <Парадокс наших дней состоит в том, что буржуазный мир возрождается в стране, литература которой традиционно была антибуржуазной>. Думаю, не случайно и в современной литературе появляются произведения, проникнутые духом неприятия буржуазности как выражения бездуховности. Назову <Повесть о ненастоящем человеке> Сергея Минаева, уже ставшую бестселлером, еще раньше опубликованный в <Севере> остроумный роман <Житие провинциального бизнесмена> Сергея Пронина и Раисы Мустонен. Не читали?
    - К сожалению, не приходилось:
    - Советую прочитать.
    - Почему фронтовик решил стать филологом?
    - Вас, молодого человека, это, может быть, удивит, но то, о чем вы меня сейчас спросили, я назвал бы обыкновенной историей. Фронтовики моего поколения 40-х огневых лет уходили на войну сразу после окончания средней школы и с первых курсов вузов. Десятки и сотни из них стали филологами: писателями (Ю. Бондарев, Г. Бакланов,
    Е. Носов, Э. Казакевич и другие), критиками (М. Лобанов, Вал. Дементьев и другие), литературоведами (мои ровесники - Ю.М. Лотман, Л.А. Дмитриев). Это было своего рода велением времени, формой самореализации и утверждения в послевоенном мире тех ценностей, ради спасения и сбережения которых мы отдали войне лучшие годы своей молодости. Существовали, конечно, и разного рода сопутствующие обстоятельства. У меня они были связаны с окончанием войны.
    Нашу часть тогда отвели от границ Восточной Пруссии в лесные казармы под Каунасом. Оказавшись однажды в городе, я набрел на букинистический магазин, в котором было много русских книг дореволюционного издания. Делать тогда уже было нечего. Все жили ожиданием демобилизации. С приобретенными у букиниста книгами забрался на верхние нары в казарме и погрузился в чтение. Почему-то меня сразу заинтересовал томик из четырехтомного собрания сочинений В.Г. Белинского с циклом статей о Пушкине. Вот этот томик. Видите, сколько помет и подчеркиваний. Это от переживаний. Так и получилось, что к филологии подтолкнула война, а Белинский помог определить свое место в науке о литературе, стал моим <крестным отцом>.
    - Что читали ваши однополчане, среди которых, я знаю, был и Юрий Никулин?
    - Если я скажу, что не читал ничего или почти ничего, кроме дивизионной газеты <Боевой листок>, вы, наверное, не поверите. На самом деле так и было. Во-первых, было не до чтения, во-вторых, и читать было нечего. В <Боевом листке> могли, конечно, опубликовать что-то из художественной литературы вроде знаменитого стихотворения Константина Симонова <Жди меня>. Но не больше того. Наш зенитно-артиллерийский дивизион, на одной из батарей которого служил Юрий Никулин, все время прикрывал с воздуха то или иное пехотное подразделение в обороне и наступлении. Надо было находиться в боевых условиях. Коротких передышек хватало на то, чтобы перевести дух, подсушиться, подкормиться, привести в порядок амуницию - и снова на задание. Я об этом уже писал в недавно вышедшей книге <Годы далекие и близкие>. Там есть и о Юрии Никулине. При этом я не ставлю под сомнение то, что на войне читают, что литература оказывала подчас большое влияние на сознание фронтовиков, что она тоже воевала. Все зависело от условий. Одни условия были на передовой, другие - на второй линии обороны, в тыловых частях, у командного состава, рядовых солдат.
    - Изменилось ли ваше отношение к советской литературе в связи с событиями последних лет?
    - Вопрос очень интересный, но очень сложный и объемный. Все в стране в последние годы, грубо говоря, перевернулось и еще не укладывается, и неизвестно, как уложится. Поэтому все оценки по большому счету следовало бы рассматривать как предварительные. Попытаюсь просто поставить точки над некоторыми принципиальными .
    Увяли или даже канули в Лету некоторые явления, искусственно раздутые в угоду официальной идеологии (то же самое происходит теперь, только уже на базе другой идеологии). Окончательно развеялся миф об истории советской литературы как поступательном движении лишь <вперед> и <выше>. По-новому осмысленная история страны и в истории ее литературы высветила драматические и трагические страницы. Но подлинные ценности сохранились, потому что подлинные В. Маяковский и С. Есенин, каких бы и сколько бы сейчас на них ни вешали собак, были и останутся гениальными русскими поэтами,
    М. Шолохов - выдающимся эпиком ХХ века, М. Пришвин и К. Паустовский - писателями, которым русская природа должна была бы поставить по памятнику. Думается, любая национальная культура гордилась бы ценностями, равными тем, какие были созданы нашими писателями за советские годы.
    - Какой период вашей работы на кафедре оказался наиболее ярким?
    - 70 - 80-е годы (уже с трудом выговаривается!) минувшего века. Накопленный опыт вузовской работы и запас профессиональных знаний позволили больше внимания уделить научно-исследовательской работе в избранных направлениях: поэтика философской прозы Л. Леонова и жанрово-стилевые искания в новейшей русской прозе. В 1977 году мне было поручено заведование кафедрой и руководство методологическим семинаром об актуальных проблемах литературоведения. Это позволяло реализовать некоторые задумки по налаживанию научной жизни на кафедре и в профессиональной подготовке студентов.
    Кафедра нуждалась в омоложении. В аспирантуре ленинградских вузов мы подготовили для себя 5 дипломированных специалистов, кандидатов наук. Были защищены две докторские диссертации. Кафедра активно наращивала связи со столичными вузами и научными учреждениями страны через участие в научных конференциях, стажировки, факультеты повышения квалификации. К нам приезжали почти ежегодно известные ученые страны: чл.-кор. АН СССР А.С. Бушмин (Ленинград), проф. Б.Ф. Егоров (Ленинград), проф. Я.С. Билинкис (Ленинград), проф. Н.Н. Арденс (Москва), проф. Поляков (Москва), видный участник литературного движения 1920-х годов проф. И.М. Машбиц-Веров (Куйбышев) и другие. Капитально обновилась материально-техническая база кафедры. Появился телевизор (тогда это было равноценно нынешним компьютерам), лингафонный кабинет, обеспечивший полноценную подготовку студентов к профессиональному чтению вслух художественных текстов, кабинет с кинопроектором, телефонизированными столами - на рабочее место студента мог быть подан с помощью магнитофона и проигрывателя любой текст для аналитического изучения. При всем этом я вспоминаю те годы не только с удовлетворением, но и с солидной долей грусти.
    - Почему? Поясните, пожалуйста.
    - Потому что за 70-ми и 80-ми были разрушительные 90-е. Развитие кафедры по ряду направлений из-за отсутствия финансово-материальной подпитки было прервано. Правда, мы тогда открыли при кафедре аспирантуру, предотвратившую кадровый голод на кафедре, но что-то только сейчас начинает восстанавливаться. По-моему, в последнее время мы чрезмерно зациклились на компьютеризации и информатике. А хороший учитель-словесник, как показывает практика, не получается без овладения студентами целым комплексом ценнейших навыков и умений.
    - С какими интересными людьми (учеными, литераторами) сводила вас жизнь?
    - Ответ на этот вопрос содержится в том, о чем я только что рассказывал. Если его развивать, пришлось бы обратиться к аспирантским годам. Там я с чувством благодарности назвал бы своего научного руководителя доцента Д.Е. Максимова, прекрасного специалиста по Серебряному веку и душевного человека. Аспиранты - народ вездесущий, всегда знающий, где происходит что-то интересное. Мне памятны захватывающие лекции профессора Ленинградского университета Г.А. Бялого, научные доклады, с которыми выступал в Пушкинском доме Д.С. Лихачев, и многое другое. Немного позже занятия творчеством Леонида Леонова стали поводом для профессионального знакомства с группой зарубежных ученых: это Милосав Бабович (Югославия), Янина Салайчик (Польша), Маргарита Каназирска (Болгария).
    Но, конечно, самое незабываемое - писатель Л. Леонов как личность и как явление в литературе, во многом еще неразгаданное. Я уже много написал о нем в книгах, статьях и учебных пособиях для вузов, но не могу не обмолвиться о последней встрече с ним в декабре 1989 года. Встреча продолжалась больше трех часов, не считая времени, ушедшего на чаепитие. Я пришел, как водится, с разными вопросами, но скоро позабыл о них. Было величайшим наслаждением слушать Л. Леонова, речь которого, как и все его творчество, - это ведь огонь мысли в одежде слова. Чувствовалось, что писателю хотелось выговориться по поводу всего его творчества. Где-то ближе к концу встречи Л. Леонов начал читать стихи на латинском языке. В одном месте, усомнившись, видимо, в том, довелось ли сидящему перед ним филологу хоть раз слышать оду римского поэта Горация <Памятник> на языке оригинала, ключевую строку оды Л. Леонов произнес в пушкинском переложении: <Нет, весь я не умру:>. Я спросил по окончании чтения: <Леонид Максимович, наизусть прочитанный вами текст живет в вас еще с гимназических времен?> - <Да, с гимназических (Леонову было уже 90 лет). А как у вас теперь с этим?>
    Я махнул рукой.

Беседу вел Дмитрий КУНИЛЬСКИЙ



Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2003