ВЕЧНЫЕ ЦЕННОСТИ
 
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья

"Ларчик песен я открою..."
Магия слова в карельских эпических песнях


Апрельским днем 1834 года в карельском селении Ладвозеро создатель "Калевалы" Элиас Леннрот впервые встретился с лучшим своим певцом Архиппой Перттуненом и записал от него руну, названную впоследствии "Прологом". Она послужит зачином и нашего разговора.
    Слов же раздобыл я много,
    Находил их на дорогах,
    Из травы слова составил,
    В можжевельнике я рвал их <...>
    И нашел я слов там много,
    Все слова закрыл в кладовку,
    В золоченый кошелечек,
    В медный ларчик их запрятал.
    И когда наступит время,
    Ларчик песен я открою...
    Слова, хранимые в волшебном ларце, осязаемы. Они, по свидетельству рунопевцев, "круглы, как яйца рябчиков, огромны, как голова быка". В карельской народной поэзии, глубинно связанной с мифологией, слово, материализуясь, предопределяет развитие эпической коллизии, ее исход. В еще более архаической традиции, самодийской, родственной финно-угорской, слово не просто опредмечивается. Оно персонифицируется. В эпических песнях ненцев, в преданиях энцев повествование ведется от третьего лица, в качестве которого выступает "слово-песня", "слово-речь". Слово летит по ветру. Садится на шест чума. Подслушивает людские речи, наблюдает за поступками героев. Дает им оценку. Организовывает, ведет сюжет. Повествование зачастую завершается формулой: "Слово-песня <...> насытилось". Наличие в ненецком и энецком устном народном творчестве, песенном и прозаическом, образа слова или слова-песни исследователи объясняют верой в магическую силу слова.
    В карельской эпической традиции слово, представленное не само по себе, а находящееся во власти могущественного певца-мага, обращенное к божествам, к стихиям природы, способно предопределить дальнейшее течение событий, их исход. Подобно библейскому Слову, которое было "в начале" и "было у Бога", слово карельских эпических песен участвует в творении мироздания. В универсальном космогоническом мифе мир возникает из яйца птицы, упавшего в воды мирового океана. В условиях данной этнокультурной традиции появляется "заклинатель вековечный, заговоров повелитель". В роли его выступает Вяйнямейнен. Посредством магического пения он превращает части разбившегося яйца в сферы мироздания.
    Вяйня так слова промолвил:
    "Нижние яйца частицы
    Пусть землей под ноги лягут,
    Верхние яйца частицы
    Пусть над нами будут небом.
    Что в яйце белком являлось,
    Месяцем светить пусть станет.
    А желток яйца пусть будет
    Солнцем согревать всю землю".
    В других вариантах этого мотива фигурирует еще один атрибут Вселенной:
    А осколки скорлупы
    Пусть будут звездами на небе
    Светить между облаками.
    В этом сюжете Вяйнямейнен оказывается двойником птицы (утки, гуся и пр.), снесшей на его колене космогоническое яйцо. Обозначившаяся тенденция к вытеснению из образа творца птичьих признаков и замена их человеческими отражает общий процесс трансформации персонажа-демиурга. Не случайно в руне о состязании с Еукахайненом Вяйнямейнен выступает полноправным творцом Вселенной. Утка и гусь оказываются не у дел.
    Акт творения, совершаемый с помощью магического слова, вновь и вновь воссоздается в различных рунах. Он осуществляется посредством заклинаний, произнесенных тем или иным героем. Так, в песне о похищении Сампо из Похъелы признаки творца мироздания сохраняет за собой Вяйнямейнен. Силой магических слов "заклинатель вековечный" возводит в открытом море подводный огненный утес, чтобы о него раскололась преследующая героев "стоуключинная лодка" хозяйки Похъелы, чтобы продырявился ее парус.
    Сотворение острова силой магического пения в карельских эпических рунах приписывается и вековечному кузнецу Илмаринену. Герой "выпевает" посреди моря острова. На одном из них растет ива. На другом - крепкая "береза с берестой белой". На третьем - погнувшаяся черемуха. Едущие по "талому синему морю" герои изготовляют из этих деревьев новые полоз и дугу взамен поломавшихся. Илмаринен выпевает остров для того, чтобы путникам было где переночевать. Соотнесенное с его именем творение носит уже не только фрагментарный, но и обытовленный характер. Герои карельских рун пением творят не только твердь, но и водоемы. Вяйнямейнен силой слова создает болото, или безрыбное озеро, пением погружая в него задиристого Еукахайнена:
    Еукахайнена загнал он
    Заклинанием в болото,
    Погрузил по грудь средь луга,
    До подмышек - среди бора.
    Вяйнямейнен избавляет соперника от гибели, вернув произнесенные им "святые слова", известные заклинателю во множестве: "Мною добыты слова, тысячи собраны мною". Состязаясь же в магическом искусстве с хозяином Пяйвелы, хитрый Лемминкяйнен выпевает озерко прямо на полу в избе. Даже свадебное испытание героя - выполнение им трудной задачи - включает в себя элементы творения мира, также осуществляемого с помощью магического заклинания. Чтобы получить невесту у хозяев потустороннего мира, Илмаринен выпевает озерко, богатое рыбами. Мало того, оградил водоем железными жердями на стальных кольях, связывая прясла змеями.
    Могущественные заклинатели способны создать людей, животных, предметы. Эти деяния в дошедших до нас карельских эпических песнях не осмысляются как акт первотворения. Это лишь следование некоему образцу, установленному в начале мифического времени. В этом волшебном мире герою, обладателю заклинаний, ничего не стоит песнопением создать человека из ольхи. Или "выпеть" стадо "волнистошерстных" овец. Или быка, выпивающего озеро. Или золотых кукушек на дуге резвого жеребца, дроздов на его крестце. Нередко чародеи соревнуются в искусстве "выпевания". Еукахайнен силой магического заклинания создает красную белку, Вяйнямейнен - златогрудую куницу. Когда же Еукахайнен выпевает остроглазого зайца, Вяйнямейнен создает ему на погибель рыжую лисицу. В умении нерукотворно созидать, равно как и в других магических деяниях, "вековечный заклинатель" побеждает соперника.
    В большинстве случаев в живое существо или в природный объект воплощается само слово, которое, материализуясь, принимает запрограммированную в заклинании форму. Однако под действием вербальной магии возможно и перевоплощение одного существа в другое. В этом отношении особый интерес представляет эпическая песня о сватовстве Илмаринена, заключительный эпизод которой основан в своих истоках на этиологическом мифе. Не случайно один из рунопевцев делает ремарку: "Так и чайки появились!" Кузнец Илмаринен словом превращает увезенную им девушку в "прекрасную чайку, белую, бодрую". Теперь, по слову заклинателя, она будет кричать, плакать, рыдать на отмелях, стонать на голых скалах, попискивать на мысочках, летать навстречу ветрам, томиться на морском берегу. Она обречена жить не на земле, не на воде. Отныне ей суждено рвать рыбачьи сети, запутывать их ячеи, рвать поплавки на неводах, трясти их мотню. Каждый рыбак станет ее проклинать. В новом облике ей предстоит ловить рыбу без сетей, варить ее без котла, хлебать уху без ложки, пить сырую воду. Но эту участь девушка предпочла иной. Когда хотели заклинанием превратить ее в корягу на дне морском или в зверя лесного, красавица с плачем попросила превратить ее "во что-нибудь другое".
    В отдельных вариантах чайкой становится лишь душа погибшей девушки, тогда как ее кости стали корягами, кровь - болотными ягодами, плоть - кочками. В таком случае вырисовывается мифологема в ее классическом виде: перевоплощение через смерть. С помощью заклятия совершает перевоплощение и Куллерво: он превращает коров в медведей. Однако в более поздних вариантах этого сюжета вместо перевоплощения происходит подмена домашних животных дикими зверями. Куллерво оставляет коров в лесу, пригоняя вместо них медведей.
    Проявляют искусство магического песнопения и культурные герои, то есть мифологические персонажи, учреждающие законы и обычаи, дарующие людям новые навыки и ремесла, создающие, в частности, и новые орудия труда. В условиях первобытной хозяйственной деятельности, в значительной степени связанной с рыболовством, одним из важнейших деяний культурного героя является изготовление лодки.
    Мудрый старый Вяйнямейнен
    Лодку делал заклинаньем,
    Парусную строил пеньем,
    Трех словечек не хватило,
    Чтоб борта доделать лодки,
    Чтоб уключины устроить.
    Проследив, где добывает Вяйнямейнен эти "три слова" - недостающую магическую формулу, - мы узнаем и об истоках сакрального знания культурного героя. Вяйнямейнен отправляется к мифическому предку Випунену, спящему так давно, что "роща выросла на скулах, ивы куст на подбородке, меж лопатками осина". В других вариантах он держит путь в царство мертвых - в Туонелу или Маналу. И в том и в другом случае он оказывается в утробе мифического существа. Независимо от того, проглатывает ли Вяйнямейнена мифический предок Випунен или дева Маналы, герой, выбравшись наружу, осмысляется не только в качестве заново рожденного, но и обретающего тайные знания, магические способности. В данном случае он узнает нужные "три слова" или даже "сто слов заветных", "тысячу заклятий". Подобный мотив, на наш взгляд, является отголоском древних посвятительных обрядов инициации. Обретя искусство творения посредством словесной магии, заклинатель "быстро свой челнок достроил".
    Светом первотворения и словесной магии освещены в карельских эпических песнях даже обычные крестьянские будни. И не только известные всем герои, но и, казалось бы, простые смертные выступают в них в роли заклинателей, повелителей природных стихий, властвующих над людьми, предметами. В песне о сватовстве в Похъеле девушка по имени Анни идет на туманный мыс, на деревянные мостки полоскать тонкое белье. Оттуда она видит нечто чернеющее в море, синеющее на волнах. Трудно уловить момент, когда с этого женского персонажа слетает признак обыденности. Перед нами уже не просто крестьянская девушка, а могущественная заклинательница природных стихий. По ее слову птичьей стае предстоит рассыпаться в полете, косяку рыбы расплыться в разные стороны, торчащему из воды камню скрыться в глубях. По ее слову лодка самого Вяйнямейнена послушно причаливает к берегу так, как велит ей Анни: носом сюда, кормой к чужбине. И все ради того, чтобы задать путнику ритуальный вопрос: куда он держит путь? Чтобы дать импульс героическому сватовству в мифической земле Севера.
    Во власти обладателей магических слов, благопожеланий и проклятий сама человеческая судьба. Она определяется в категориях: счастье - горе, богатство - бедность, жизнь - смерть. В руне-балладе о выкупе девушки героиня, которую избавляет от неволи жених или муж, адресует ему магические благопожелания. Его дом будет крепким и богатым. Рыбный улов обильным. Лодка и меч прочными. Отцу же, матери, брату и сестре, оставившим ее в беде, героиня шлет проклятия. По слову ее заклинаний в лучшую или самую страдную пору падет родительский скот. Скроются в огненном зареве постройки. Проржавеют или поломаются охотничьи ружья, косы, швейные иголки. В самый разгар веселья у брата порвется костюм. У сестры спадет юбка. Программирование жизни и судьбы, выраженное в благопожеланиях и проклятиях, нередко граничит с предсказанием. Извечное противостояние добра и зла в значительной мере осмысляется как противоборство магических слов, заключающих в себе благодетельную и вредоносную силу.
    И еще одно предназначение уготовано магическому слову карельской эпической поэзией - быть связующей нитью поколений, ныне живущих и давно ушедших:
    Петь меня учил родитель,
    Мне отец слова оставил,
    И его учил родитель...

Неонила КРИНИЧНАЯ,
доктор филологических наук



Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2001