Карелия официальная. Официальный портал органов государственной власти Республики Карелия
 
  |О Карелии |Символика   | Правовые акты |  Программы | Газета "Карелия" |Справочники |  
Карта портала Поиск Новое на сайте О портале
Воспоминания о войне

Пути Господни неисповедимы... Прошёл не один десяток лет, как вдруг вновь встретились старые друзья по комсомольской юности, прошедшей когда-то в Карелии - журналист Рейма Урхович Руханен и экс-министр внутренних дел Карелии, генерал Виктор Петрович Мяукин, ныне Председатель Карельского Землячества в Москве. Они долго, не замечая бесконечно, как в муравейнике, снующих вокруг людей, сидели в кафе московского Дома журналистов и вспоминали...

Рейма Руханен в наше время

Рейма Руханен в наше время

...Им было о чём вспомнить: о войне, а значит, о детстве, на которое она пришлась, о комсомоле, давшего боевую закалку, о превратностях судьбы, состоящих из взлётов и крутых поворотов, о годах, пролетевших, как сама жизнь...

Так, Рейма Урхович в 1966 году осуществил свою давнюю мечту - ушел в международную журналистику - приступил к работе в АПН в редакции Западной Европы на Финляндию. Выезжал в длительные командировки для работы в Финляндии. Более десяти лет с 1980 года работал в совместном советско-финском журнале «Мир и мы» («Maailma ja me"), в том числе, семь лет главным редактором.

Несмотря на пенсионный возраст, продолжает трудиться и сейчас, выступает в прессе, занимается переводами.

Предлагаю вниманию читателей воспоминания Рейма Руханена о военном времени, которое ему довелось пережить, будучи ребёнком.

Рейма Руханен: Блокадники. Первое свидание с войной

(Эти собственные отрывочные мальчишеские воспоминания
подкреплены письмами матери в годы войны отцу в Тавдинский лагерь)

Война застала нашу семью под Ленинградом в Невской Дубровке у родителей отца, куда мою мать Инки Лилью Петровну назначили за день до начала войны преподавателем средней школы.

Рейма с дедом Нестером и бабушкой Ловисой до войны

Рейма с дедом Нестером и бабушкой Ловисой до войны

Мне в августе пошел девятый год, и я готовился к школе. Если июль запомнился вереницей беженцев с повозками и коровами двигавшейся откуда-то с запада, наверное, с Карельского перешейка, то в августе все тревожнее стало от приближения войны - участились налеты самолетов и бомбежки. Мама познакомилась со своим девятым классом на уборке овощей и на рытье противотанковых рвов и траншей вдоль берега Невы.

Началась спешная отправка барж с людьми в Коми, главным образом женщин и детей. 31 августа от дубровской пристани отшвартовались две баржи, на одной из которых отправлялись и мы - мама, я два моих младших брата - Раймо и Орво и тетя Катя. На берегу нас провожали дед Нестер с бабушкой Ловисой. Дед философски заметил, что «лучше умереть дома, чем на большой дороге».

Наши места находились в трюмной части первой баржи, ближней к буксиру, тянущему нас. После кратковременной остановки в Шлиссельбурге вошли в Новый канал (обводной по берегу Ладоги.) Был прекрасный солнечный день. Я забрался на самый гребень довольно пологой крыши и удивлялся, как такой небольшой буксир справляется с двумя наполненными до отказа людьми баржами. И в этот момент я заметил, что прямо на нас очень низко летит самолет странных незнакомых очертаний. «Фашистский», - пронеслось в голове. Не успел я скатиться с крыши, как раздался первый взрыв бомбы, но, к счастью, он произошел рядом с баржой в воде. Началась страшная паника. Повсюду крики. Я побежал к нашим местам и у входа в трюм увидел братьев, которых, как наседка, прикрывала тетя Катя. В этот момент рядом с нами раздались два еще уже более страшных взрыва - две бомбы угодили в наш конец баржи. Над нами разнесло крышу, провалилась часть палубного перекрытия именно там, где находились наши места. Баржа начала тонуть. Кругом уже валялись люди, - мертвые, раненые. Мы вскакиваем с места и бежим туда, где мама готовила на плитке еду. Все мы живы! После еще нескольких заходов самолет улетел. Крышу разбросало вокруг баржи. Откуда-то появилась лодка, но она не могла сразу подойти к борту. Меня подхватывает какой-то мужчина и бросает в лодку. Второй ловит. И вот я уже на берегу и кричу: «Ой, мама, скорее! Ой, тонете!» К счастью, канал оказался не настолько глубоким, и баржи сели на дно, а борта их остались над водой. Вскоре все мы оказались вместе на берегу. Обнимаемся, целуемся. Радость после непередаваемого страха. Это действительно было наше первое страшное свидание с войной.

К вечеру кое-как добрались до Шлиссельбурга, где устроились на начлег у двух добрых стариков в их домике. Сейчас, когда в памяти возникают эти картины, подкрепленные письмами матери тех суровых лет, у меня никак не укладывается в голове, как цивилизованные немцы могли так исковеркать себя под влиянием сумасбродных идей, чтобы превратиться в нравственных уродов, уничтожающих женщин и детей. Летчик же все прекрасно видел!

Утром мама ходила на место трагедии, надеясь найти пропавшую сумочку с документами и деньгами, но увы.

Братья Руханен после эвакуации из блокадного Ленинграда в Сибирь в 1943 году. На снимке: начиная с меньшего - Орво, Раймо и Рейма

Братья Руханен после эвакуации из блокадного Ленинграда в Сибирь в 1943 году. На снимке:  начиная с меньшего - Орво, Раймо и Рейма

На берегу продолжали вытаскивать погибших. Их укладывали: в один ряд детей, в другой взрослых. Эти ряды казались ей нескончаемыми. А они все пополнялись и пополнялись. Другая группа копала общую для них могилу.

Первого сентября: сегодня я должен был пойти в школу, но мы целый день шли по левому берегу Невы, на котором позднее будет отвоеван небольшой плацдарм - героический Невский пятачок, который сыграет важную роль в прорыве блокады Ленинграда.

Во время переправы через Неву вновь пришлось пережить несколько минут страха, так как немецкие самолеты осуществляли очередной налет на Ленинград, а по ним стреляли зенитки, и дождь осколков окружал нашу лодку. Но все обошлось.

«Такой трудной оказалась наша первая попытка уйти от войны,- напишет мать в своих письмах, - после того, как мы вернулись с баржи, жизнь наша подверглась жестокому испытанию - испытанию блокадой».

Немцы подходили к Неве. «9 сентября завязался воздушный бой над Новым поселком (часть Дубровки), заставив всех жителей уйти в лес. «Бабушка и дедушка остались, а мы с тетей Катей, схватив детей, вместе с другими очертя голову неслись куда глаза глядят, только бы увести детей от этого кромешного ада». Бабушка пришла в лес на следующий день.

Но и в лесу не было покоя. Немцы с другого берега обстреливали его из минометов. Ежедневно приходил к нам дед Нестер и приносил пищу - картофель, овощи, молоко. Он сам продолжал копать картофель, хотя у однорукого старого человека дело шло медленно.

«Прожили мы в лесу несколько дней, и я твердо решила найти детям более безопасное место. 13 сентября отправились через Колтуши во Всеволожск». За два дня с ночевкой в деревне Виркиля добрались до Всеволожска. Здесь я вновь обращаюсь к письмам матери. «Никогда не сотрется в памяти человек большой души, заведующая роно Гордиенко Надежда Ивановна. Приняла она нас исключительно тепло, как родных, привела к себе домой: «Дети будут питаться в детском саду. Жить будете здесь, у меня».

«17 сентября нас на лошади увезли в Колтуши. Я была назначена преподавателем Колтушской средней школы, которая находилась в 10 км от Ленинграда в Старой деревне, а жили мы недалеко от школы в деревне Токари в бесхозном доме. Кроме нас в нем жили еще две семьи. У каждой по комнате и с общей кухней».

Занятия в школе велись только с выпускными классами - седьмым и десятым. Они проходили в кабинете директора, так как в школе расположился госпиталь. Вскоре и в выпускных классах прекратились занятия. Учителей привлекли к регистрации прибывающих в Колтуши людей - женщин, стариков, детей. Раздавали хлебные отрывные талоны, но на них давали только 120 граммов хлеба и то лишь до сентября, а затем только сухую горчицу и соль.

Пресс-конференция финской молодежной делегации в Москве после большого круиза по портам Черного моря (1964 год) Слева у микрофона Р. Руханен

Пресс-конференция финской молодежной делегации в Москве после большого круиза по портам Черного моря (1964 год) Слева у микрофона Р. Руханен

Самым трудным была компания по созданию запасов продовольствия для армии и корма для лошадей. В качестве уполномоченных ходили учителя по домам и убеждали хозяев, чтобы они добровольно сдавали для армии коров и картофель. Хозяевам оставляли один мешок картофеля на человека, а от коровы голову и ноги. Те, кто не хотел отдавать, принуждали. Жесткость была продиктована военной обстановкой. Такая же участь была уготована корове дубровских деда и бабки.

О судьбе деда Нестер и бабушки Ловисы. Мой дед - рабочий лесозавода из Лампосаари, уроженец Хирвенсалми, что в Финляндии, в связи с безработицей решил в 1912 году поехать на заработки в Россию. Как раз в это время норвежско-финское «А/о Дубровка» построило на Неве под Санкт-Петербургом лесозавод и целлюлозно-бумажную фабрику и вербовало рабочую силу.

Как не сопротивлялась бабушка Ловиса, уроженка Мянтухарью, и как не пугали соседи российской жизнью, дед настоял на своем: «Что нужно рабочему человеку? Зарплата там хорошая. И языковых проблем в Дубровке нет - большая часть рабочих финны. А в округе - ингерманландские деревни - тоже финское население. Так мой отец Урхо Руханен оказался в шестилетнем возрасте в России и фамилия Руханен впервые появилась на российской земле.

Дед Нестер уже в Финляндии активно участвовал в рабочем движении. В стенограмме протокола съезда социал-демократической партии, проходившего в 1906 году в Оулу, зафиксировано и его выступление. Естественно, что они с бабушкой продолжали вести активный общественный образ жизни и в Дубровке. В частности, дед Нестер участвовал в строительстве Рабочего дома культуры поселка, который был сооружен во многом за счет активности рабочих. Это ему не было в новинку. С его участием был построен Рабочий дом и в Лампосаари, который стоит там до сих пор. За годы жизни в Невской Дубровке дед Нестер стал известным в поселке плотником и бондарем, причем делал все в последнее время «одной левой» в буквальном смысле этого слова - на лесозаводе он потерял правую руку. Бабушка Ловиса вела хозяйство. В конце 20-х годов они переехали из бараков в свой дом, построенный в Новом поселке (часть Дубровки), обработали землю, вплоть до прокладки ирригационной канавы по подобию финских полей, выращивали картошку и овощи, завели корову и другой домашний скот, кур. Каждое лето перед войной и мы, дети проводили у бабушки и дедушки в Дубровке. После русского окружения, в котором мы росли, мы как будто окунались в обстановку, сохранившую финские традиции. Не только утро начиналось с кофе, но и в полдник выпивали взрослые чашечку кофе. Причем, бабушка обязательно с кропоткой соли, а не сахара. По праздникам, в том числе и советским (7 ноября, 1 мая) к праздничному столу подавался черничный пирог, но никогда спиртное. Удивительно, но у нас не было своей сауны. Может быть, потому, что в поселке с самого начала была построена хорошая общая баня, куда постоянно ходили. Мне запомнился ритуал бабушкиной парилки. В доме была печь на подобие русской, но более глубокая. Ее топили, выгребали угли, постилали на камни ветки березовые и даже хвойные, и туда забиралась бабушка, чтобы прогреть старые кости, даже веник умудрялась использовать. Только лицо торчало наружу. После такой парилки мы, дети, должны были на коленках ползать по бабушкиной спине и массажировать ее.

Рейма и Орво Руханен на сухогрузе "Константин Юон". Орво Руханен окончил Макаровское высшее мореходное училище в Ленинграде и в течение почти сорока лет проплавал на судах Северном морского пароходства, в том числе, последние три десятилетия капитаном. В настоящее время на пенсии в Петрозаводске

Рейма и Орво Руханен на сухогрузе "Константин Юон".
Орво Руханен окончил Макаровское высшее мореходное училище в Ленинграде и в течение почти сорока лет проплавал на судах Северном морского пароходства, в том числе, последние три десятилетия капитаном. В настоящее время на пенсии в Петрозаводске

Особые хлопоты бабушки были связаны со скотиной. Подоить и выгнать в стадо корову, встретить с пастбища. Сварить поило. Позаботиться, чтобы вовремя заготовить сено. Поражала меня и дедушкина коса - изогнутое косовище, которое облегало предплечье и была левосторонней (он ведь был однорукий!) Все в хозяйстве делалось по-фински аккуратно и стерильно.

С поддержанием стерильности связана и одна история, которую с улыбкой рассказывали родители, вспоминая дубровских деда и бабку. Бабушка всегда имела бутылку водки для того, чтобы промывать вымя коровы от ссадин или просто для профилактики. Дед же, кроме того, что жевал табак, иногда не прочь был пропустить рюмочку крепенькой или кружку пива. В одно время дед работал ночным сторожем на комбинате и перед уходом прикладывался к бабушкиной бутылочке, предназначенной для коровы. Бабушка через неделю замечала, что водка в бутылке убавлялась и набрасывалась на деда за то, что тот ...опять сделал плохую пробку и вино выдыхается. Деду вновь и вновь приходилось обновлять пробки, а бабке время от времени покупать новую бутылку.

Хотя, жившие на территории ленинградской области финны-ингерманландцы тоже в большинстве своем прибыли когда-то из Финляндии в основном из Саво и Южной Карелии. Под влиянием столетий проживания на территории России у них выработался уже свой собственный менталитет, и не все из них восприняли новых пришельцев из Финляндии. Когда моя мать, выросшая в ингерманландской семье в Гатчино, познакомилась с отцом во время учебы в герценовском институте в Ленинграде, и они решили пожениться, все ее подруги отговаривали от такого шага: «Как ты можешь выходить замуж за финна!» Вспомнила она об этом только при первом знакомстве с родителями отца. «Я, конечно, волновалась, как встретят меня родители Урхо. Когда мы вошли в дом, на полу сидел мой будущий свекор Нестер и играл с ребенком сестры Урхо. «Отец, - обратился к нему Урхо, -вот моя жена Лилья», - представил он меня. Нестер поднял голову, взглянул на меня и, произнеся невразумительное: «Ага...», продолжил... играть с ребенком. Не ожидавшая такого, я готова была провалиться сквозь землю. Но как я убедилась позднее, этот своеобразный на первый взгляд приём ничего не означал. Дед просто был по природе «хямяляйнен» - самое неразговорчивое финское племя, а старики так полюбили меня, особенно в годы лихолетья, что трудно представить более теплых отношений между невесткой и родителями мужа».

Дед Нестер рассказывал перед войной, что в молодости ему один человек точно предсказал всю его последующую жизнь. «Только в одном он ошибся, - добавил дед, - что я погибну на войне. Мне уже почти 70 и какой из меня, безрукого, вояка ». Судьба же распорядилась по- своему.

Вернемся в блокадный Ленинград. 28 сентября мать навестила деда в Дубровке, хотя это было очень опасно. Немцы уже были на левом берегу. Дед завершил копку картофеля и убрал ее в яму. Готовил в сарае углубление, чтобы закопать свой рабочий инструмент.

Оставил дед и для меня «наследство». Он изготовил специальный столярный инструмент для подростка, тщательно смазал его и рассказал матери, что он спрятан под корнями большой ели, которая стояла у нас во дворе. Он очень надеялся, что я продолжу его дело, так как из сына Урхо мастера по дереву не получилось - его увлекла литература. Не знаю, кому достался этот инструмент, или он до сих пор не нашел своего «нестера».

Мама договорилась с дедом о том, что в пятницу может приехать за ним и за бабушкой в лес. Он готов был пойти в Колтуши. Но в пятницу уже оказалось поздно. В четверг любимый всеми дедушка Нестер был убит в собственном дворе осколком разорвавшейся бомбы...

Узнав от соседей, что картофельная яма открыта и пустая, мама решила похоронить деда там. Кое-как под постоянными бомбежками добралась до дома, у которого уже была разрушена боковая стена, и две комнаты выглядели, как сцены с расставленной мебелью.

Во дворе она неожиданно столкнулась с двумя командирами, которые, узнав о ее деле, попросили немедленно, ради тетей, уходить с передовой, и дали честное слово похоронить деда. Слово они сдержали. Дед был похоронен в могиле, которую сам подготовил. Бабушку мама привезла совсем больную. Через четыре дня ее не стало. Врач поставил диагноз: рак желудка, хотя никаких анализов не делали, что было невозможно. Точнее, наверно, было бы назвать причиной смерти - война.

Я помню, как сидел у изголовья бабушки до ее последнего вздоха. Хорошо остались в памяти непривычные для меня, ее последние, еле слышимые слова: «Herra Jumala, Herra Jumala, Herra Jumala! - Боже мой, Боже мой, Боже мой!»

Отвозили мы бабушку на Колтушское кладбище на лошади, запряженную в двуколку. Похоронили на возвышенном месте недалеко от церкви.

На поминальном столе был гороховый суп, картофельные лепешки и черный кофе из остатков бабушкиных запасов.

Испытание блокадой.

С середины октября начались тяжелые, почти непреодолимые времена. В начале октября два раза нам облегчила участь счастливая случайность - останавливались военные, отправляющиеся в передовую, на Невский пяточек. В эти дни нам перепадало и горячего солдатского супа и дров хватало, чтобы топить помещение.

Но в дальнейшем мы питались всего один раз в день тем, что выдавали по талонам из столовой. Естественно, что мы с утра ждали у окна с ложками так называемого супа и крошечного количества пшенной каши. И этот обед повторялся только через сутки. Поэтому мать и тетя Катя, пока не было снега, ходили по полям и собирали все, что еще можно было найти. Иногда попадалась замороженная картофелина, иногда какой-то овощ, а когда выпал снег, ходили по местным деревням в надежде купить сырые картофельные очистки, а сердобольные хозяева как бы невзначай подкладывали в очистки одну-две картофелины. Из них готовили суп или пекли лепешки. Однажды мать нашла на чердаке невыделанную овчину, соскоблила с нее шерсть, вымыла хорошо и не раз варила «мясной суп» с картофельной шелухой.

Голод и холод были теперь в нашей жизни страшнее сирен, зовущих в убежище.

В укрытие уже не торопились. Так же спокойно, как в убежище, ходили учителя в ноябре и декабре за два километра на заготовку ивовых побегов, веток березы и тальника для корма лошадям армии. Один из таких дней чуть не оказался роковым для мамы. Как более слабая по сравнению с учителями - местными жителями, она уходила в лес на полчаса раньше, чтобы начинать работу одновременно. Это было в начале декабря. Утром шел снег, когда она пришла в лес, началась настоящая пурга. Скоро она уже была по колено в снегу, но продолжала работать. Окоченела. В этот день из-за погоды учителя решили не пойти в лес. Хорошо, что они с директором школы узнали о том, что мать ушла одна в лес, и пошли на поиск. На санках ее привезли домой, после чего она заболела двусторонним воспалением легких и с высокой температурой ее увезли в Колтушскую больницу, где она пролежала целых три недели.

Приближался 1942 год. Мама и все мы были очень слабые и еле ходили.

В этих тяжелых условиях поселковый Совет решил сделать детям радость. С 23 декабря по 10 января ежедневно приходили они по очереди в школу на елку. И не только школьники, но все, кто был на своих ногах, или кого могли привести мамы. Побывали на этой елке и мы. Мой брат Раймо при чтении стихотворения Некрасова «Мужичок с ноготок» почувствал себя плохо и упал.

Вскоре в нашей жизни произошли изменения, которые, возможно, спасли нам жизни. По инициативе роно (конечно не без участия Надежды Ивановны Гордиенко) маму перевели работать в детский лазарет в Бернгардовке. Поселили нас в однокомнатную квартиру вместе с молодой учительницей Антониной Филипповной Шапошниковой. Младшие братья жили круглосуточно в детском саду. И только я оставался дома.

В лазарете находились больные, умирающие от голода дети, собранные по району и даже подобранные на улице. Большинство из них были сиротами. Родители уже умерли от голода или погибли. Детей лечили всеми силами и средствами, старались спасти их жизни, но далеко не всегда это удавалось. Питание для блокадного Ленинграда было приличное. Над лазаретом шефствовали военные моряки.

Но здоровье матери все ухудшалось. Желудок не мог выносить запаха пищи. По выражению врача «засохли желудок и кишечник из-за недостатка пищи, т.е. из-за отсутствия его работы. Никакие даже народные средства не помогали. «И все же работалось с радостью», - писала она в письме отцу.

Нам вообще во время войны везло на хороших людей. С добрым сердцем и открытой душой оказалась и Антонина Филипповна, с которой мы стали большими друзьями. Даже спали в одно кровати. В одном из писем мать пишет: «Целыми днями они были вместе, каждую минуту при деле. Привозили на санках продукты с базы. Увозили белье в стирку и привозили из стирки. Каждый день расчищали двор, дорожки к лазарету, очищали снег с крыши. Через день, а то и каждый день вывозили они на санках из сарая лазарета трупы умерших детишек. Трупы складывали в штабеля на кладбище в специальные холодные помещения. Хоронить не успевали, так как истощенным людям не под силу было долбить мерзлую землю и рыть могилы. Словом, дел у Антонины Филипповны и Реймо было предостаточно, уставали так, что ночью спали как убитые. Так жили мы в Бернгардовке почти три месяца.

По «Дороге жизни» в Сибирь.

Уже в феврале по льду Ладоги начала действовать дорога между блокадным Ленинградом и «Большой землей». Из осажденного города началась эвакуация людей в глубь страны.

24 марта 1942 года отправили и нас в 24 часа всей семьей с финнами всеволожского района. Только много позднее нам стало известно, что уже в августе было принято решение Министерства внутренних дел СССР о высылке из Ленинградской области немцев и финнов. Так что и первая наша попытка по воде была связана с этим решением.

Теперь новую попытку уйти от войны предоставляла нам Ладога. Люди ехали налегке. Брали только самое необходимое. «У нас же не было ничего, - пишет мать, - только дети. Хорошо, что перед отъездом отвели нас на склад детдома и предложили взять детям и себе обувь и верхнюю одежду. Нашлось кое-что только для детей. Мать одного врача дала мне старомодное плюшевое пальто». В нем и проходила мама весь сибирский период.

Поезд довез нас из Всеволожска до станции Ладога. Сели в грузовик и по льду отправились на другой берег. Должен признаться, что страх сопровождал меня на всем протяжении пути. Смеркалось. Было пасмурно. Машина то и дело объезжала полыньи, оставшиеся от предыдущих бомбежек. Хорошо, что на этот раз их не было. Когда мы добрались до земли на станции Жихарево, такого облегчения я ребенком, пожалуй, не испытывал, наверное, никогда раньше. Нас там накормили, но этого я не помню. Посадили в вагоны-теплушки, которые мало соответствовали своему названию, - они продувались насквозь. Но главное, мы тронулись в путь. Правда, не сразу наступил покой, - ночью под Тихвином состав еще раз попал под бомбежку, но и на этот раз обошлось.

«Путь был долгим. На больших станциях скапливалось до пяти составов и трудно было ходить за супом, нагибаясь под вагонами. На маленьких станциях начиналась санитарная обработка: тряска, чистка белья от вшей... Жизнь в вагоне шла своим чередом. Умирали люди от голода, от простуды..., а новые рождались». Я помню, как в нашем вагоне родился мальчик. Мне было интересно посмотреть, как это происходит, но женщины отгородили место приема родов.

В Красноярске маму сняли с поезда без сознания и увезли в железнодорожную больницу. Принимавший врач сказал: этой к утру можно гроб готовить. Меня как самого здорового и брата Раймо отправили в детприемник.

Молодой организм, а маме было тогда 34 года, и, главное, настойчивость врача Галины Васильевны (опять встреча с прекрасным человеком!) сделали свое дело. «Желудок мой продолжал бойкот пищи. Галина Васильевна, - рассказывала позднее мать, - обратилась как-то ко мне: «Чтобы Вы, Лилия Петровна, хотели бы съесть?» И я ответила, что с удовольствием бы съела щи из квашеной капусты. Она сходила на рынок, купила капусты и сварила постные щи. С этого все пошло на поправку». Через три месяца мать вышла из больницы. Ее вес был 39 кг. Люди, встречая ее, шептали: «С запада».

Сибирские военные будни.

По направлению Красноярского переселенческого краевого отдела нас направили в Дзержинский район на постоянное место жительства в старое сибирское село Улюколь с добротными и источенными временем бревенчатыми домами. Село было полно эвакуированных. Из-за срочного отъезда мать не успела получить в отделе народного образования свои документы, и поэтому ее не допустили к работе учителем. Кроме того, как спецпереселенцам, нам каждые три месяца необходимо было отмечаться в соответствующих органах. Это морально, кажется очень мучило ее, хотя нам, детям, она вида не показывала. Всю осень и зиму они с тетей Катей работали в колхозе «Красный животновод» на сушилке. Работа для них, ослабевших, была тяжелая, но понимали, что надо. Помогали им энергичные, сильные, веселые улюкольские женщины.

Но приходилось искать различные приработки. Колхоз выдавал только пол-литра обрата на человека. Поэтому по вечерам тетя Катя пряла и вязала носки и рукавицы для местных жителей, мама расшивала кофточки и шали. За работу люди приносили хлеб, творог шанежки. Всему были рады.

Осенью я пошел в школу вновь в первый класс, начатый в Колтушах. С нашего участка мы собрали неплохой урожай овощей. Но мне почему-то запомнился табак. Мама курила и решила вырастить табак, денег-то не было. Он вымахал буквально исполинским - до двух метров в высоту. Даже соседи удивлялись.

Мама, конечно, хотела вернуться к работе учителем. Она не могла без этого жить. Она из учительской семьи. У нее отец был известный в Гатчино учитель, преподавателями выросли и его четверо детей. И, несмотря на то, что документы о ее образовании еще не пришли, приказом заведующего Дзержинским районо Митропольским она была назначена вторым учителем начальной школы в Нижне-Грязном. Люди брали на себя ответственность за свои решения в эти суровые годы!

С наступлением весны председатель колхоза, вернувшийся с войны без ноги Аверьян Грибков, пришел в школу попросить, чтобы кто-то взялся подвозить воду в поле для тракторов. Я согласился, хотя и сомневался, справлюсь ли? Перевозил воду на двуколке из протекавшей около деревни речки. Сил, чтобы черпать воду полным ведром и заливать его в бочку не хватало, поэтому черпать приходилось долго. Если дома были мама или тетя Катя, они помогали. Помню, что первая бочка почти вся расплескалась, и я с плачем пришел домой. Потом взрослые научили делать плавающую «крышку» из веток. С окончанием учебного года я уже все лето был в поле. Во время сенокоса каждое утро уходил на силосование. Силос закладывали в довольно глубокие траншеи. Мы, мальчишки на лошадях, запряженных в волокуши, подвозили траву. Оглоблями волокуши были две связанные между собой молодые березки. На поперечной связке закреплялись дополнительные ветки. На ветках легко держалась копна сырой травы, закрепленная веревкой, и ее легко было маневрировать между деревьями. Сено подвозили на другого типа волокушах. Вместо оглобель были постромки, которые от шлеи и хомута тянулись к концам поперечной жерди, которая двигалась по земле. Подъезжаешь к копне, встаешь на жердь с противоположной от лошади стороне копны, и за счет своего тела и жерди подвозишь копну к месту зарода. Самым страшным врагом лошадей в Сибири были овода. Их было столько, что лошадь не выдерживала укусов и пыталась лечь на землю и кататься. Здесь надо было быстро рассупонить ее. Другим врагом являлись болота. В Сибири даже на очень крутом склоне между кочками могла быть трясина. Случалось, что лошади с испугу ломали ноги. Приятными моментами были обеденный час. Вместе со взрослыми и мы, мальчишки, доставали свою еду, обычно хлеб, картошку и молоко, и с достоинством ели. Во время обеда нам предстояла и еще одна радость. Надо было сгонять лошадей на водопой, что мы с гиканьем делали. Я научился, как и местные ребята, вставать во весь рост и скакать стоя. Но это удавалось только на тех лошадях, которые быстро переходили на галоп. На рысаках тяжело было удержаться.

Самая большая работа выпадала на осень - время уборки урожая. Днем обычно скирдовали. На телегах подвозили снопы, а взрослые складывали их в огромные скирды. Местные взрослые научили складывать воз из снопов, чтобы он не развалился. Здесь тоже свои способы - круговой и продольно-поперечный. В обоих случаях колосьями в середину, чтобы не осыпалось зерно на пашню. Но больше всего я любил работу ночью. Когда работники животноводства после вечерней дойки выезжали на молотьбу. Посреди поля стучит молотилка, ток освещен. Когда снопы разгружены, я набираю в телегу соломы и делаю из него факел, поджигаю его и в темноту - за новым грузом. Взрослые, видимо, понимали, что 11-12 -летние - тоже еще дети, и позволяли нам такие шалости.

Матери пришли документы из Всеволожска и ее перевели в Орловскую семилетнюю школу завучем. Она каждый день ходила через тайгу в Орловку и поздно возвращалась. Вскоре из леноблоно пришли свидетельства, подтверждающие, что она учитель средней школы. Сообщили, что ей надо собираться на работу в Дзержинскую среднюю школу.

«Для нас, - пишет мама в одном из своих последних писем, - новый 1945 год стал первым большим праздником. Мы получили на трудодни, из которых большая часть принадлежит Рейме (почти 100 трудодней! - мешок зерна). Кроме того, мы впервые забили нами выращенного поросенка».

А настоящий праздник в этой небольшой деревушке Нижне-Грязное, как и в других местах, наступил 9 мая. Я помню, как через деревню бежал учитель физкультуры Орловской школы, бывший раненый фронтовик и, размахивая портфелем кричал, не переставая: «Победа! Победа!» Бежал, чтобы успеть оповестить своих земляков в соседней деревне. Таковы тогда были средства информации.

Материал подготовила Елена Мяукина
Фото: из личного архива Р.Руханен

Техническая поддержка портала
Создано 9 сентября 2005. Отредактировано 9 сентября 2005.
© Администрация Главы Республики Карелия, 1998-2018
При использовании материалов гиперссылка на портал обязательна.