Карелия

Вечерело. Темнота (лёгкой чёрной вуалью, словно на плечи желанной красотки) ложилась на землю. Поезд летел по шпалам и уносил меня в неведомую даль, зовущуюся Карелией. Из немытого окна поезда виднелась тихая ровная гладь бирюзовой воды, в которую сурово, грубо врезался северный лес, выросший на топких мшистых берегах бесчисленных мелких речушек и озёр. Лес - зелёный, густой, естественная свежесть которого бликами отражалась на жарко палящем солнце, привезённом нами из пыльной стольной Москвы. Лес, выстроенный рядами из стройных тонкостанных сосен и длинных гладкоствольных берёз, убегающих вслед за поездом нескончаемой вереницей. А за этими густыми и бескрайними лесами, словно выровненными по высоте, стоят небольшие уютные деревянные домики, покосившиеся на бок и не раз залатанные серые, истёртые временем избёнки, здесь в этом суровом, но красивом крае возделывают землю, строят своё маленькое хозяйство - садики, теплицы, грядки, степенно ковыряются в земле поседевшие бабушки с русскими фамилиями, карельскими корнями. Тяжело вздыхая, поднимают свои головы в золочёное небо, улыбаются, ослепляемые ярким, едким солнцем, молятся. И прошлое, настоящее заплетаются в единое кольцо, в общий круг, обнимающий эту землю, отражается в воде, блестит позолотой на холодном беспрекословном материале, застывает в камнях, россыпью оставленных в тени величавых дерев.

***

Дождь. Затянувшееся хмурое утро. Унылые лица ребят. Померкшие краски дня. Бесцветные прозрачные капли висят на мохнатых сосновых лапах, брезентовых палатках, стволах деревьев, низкорослых кустиках багульника и черники. Расставленные на наземном столе - расстеленной на земле обожжённой скатерти - стоят заполненные дождевой водой миски. На медленном и дымном огне кипятятся каны. Подъём проспали. Часа на три точно. Чавкают промокшие кеды на липких и холодных ступнях. В палатке тепло. Сухо. Правда, вновь приходящие в неё заносят прилипшую к обуви грязь. Шумит дождь. Роняет крупные капли наземь. Впереди более пятидесяти километров пути до конечного пункта на Белом море. Ребята укутались в безразмерные дождевики, из которых высовываются лишь румяные чумазые харочки с намокшими и почерневшими от влаги волосами.

***

Порог. Бурлящий поток, мчащийся по гладким, высоко выступающим валунам, рассекающим воду. Иные валуны - грубые и неотёсанные, редко поросшие зеленоватым мхом, вспенивающие бурные водные потоки, завивающие их в шелковистые и изгибистые локоны.

***

Шестое июля. Да, уже. Глянешь на часы соседа - и ахнешь. Что поделаешь? Белые ночи. Время незаметно утекает за край, поэтому и день здесь кажется цельным, неразделённым на тёмное и светлое время суток. Можно сидеть у костра, слушая размеренный умиротворяющий треск дров, любуясь языками пламени, пожирающими брёвнышки, и не замечать, как проходит время. Мир кажется цельным, вечным, застывшим в мертвенно- белом сиянии предполярного солнца. Но время неизбежно уносится сильным мутным потоком сквозь каменные расщелины в небытие, заполняя пространство объёмно разливающимся звуком сгоревших секунд.

***

На ночь мы расставили свой лагерь близ порога Белая Лошадь. Порог с трёх сторон окружал берег, теснил нас. Я впервые увидел такой изящный и грациозный порог. Миниатюрный, искусно выделанный талантливым мастером. Вода непрерывным бурным потоком неслась по чёрным, точно уголь в шахте, камням, то вспенивалась, падая со склона, то застывала пеной в небольших каменных ловушках. Каменистый берег порос можжевельником, местами приобретавшим огненно-рыжий окрас, густой зелёной травой, мягким мхом, застилавшим суровые каменные штольни. Из зелёной гущи высовывались берёзы, обраставшие с боков серебряным лишайником. Высокие статные сосны охраняли подступы к бушующему потоку.

***

Я научился чувствовать позитивные порывы, доброе и тёплое чувство в человеческих отношениях. Счастье есть, оно рядом, нужно только приоткрыть завесу, находить его проблески в обычном и повседневном. Здесь, в Карелии, мысль возносится высоко-высоко, парит в заоблачных высотах, проникает в тёмные метафизические глубины души. И кажутся непонятными ежедневные хлопоты по мелочам, бытовые проблемы, приземлённые и обыденные желания, возникающие в другой, далёкой от нас жизни.

***

Я сворачивал с большой проторенной дороги в лесу на берегу реки и поднимаюсь на невысокий холм, выправившийся ввысь длинными и стройными берёзами. Я бреду по густой непролазной чаще, под ногами трещат поваленные ветки деревьев, шелестит сорно (дико) растущая черника. Я ступаю широкими шагами, и нога утопает в мягких и сырых мшистых кочках. Лучи уходящего солнца не в силах озарить ярким и сочным светом лесную гущу. Хочется не останавливаясь брести этим лесом, удаляясь в тёмную даль, валясь от изнеможения наземь, в прошлогоднюю чёрную листву, густую, заплетающую ноги чернику и густой мох. Хочу упасть и оставить тело в этой земле, чтобы сквозь него прорастала трава, тянулась к едкому северному солнцу. Хочу галлюционировать этим миром так, чтобы остановить время и воспарить над Карелией, собирая воедино её многоликий образ. Хочется отречься от жизни, оставленной позади за чертой, и раскинуть радугу-мост в небо. Хочется навечно остаться чумазым нелепым мальчишкой, выскребающим остатки каши со дна кана, улыбающейся девчонкой, стирающей на берегу, на фоне ровной бирюзовой воды, каменистых берегов соснового леса, убегающего вдаль бесконечной вереницей.

***

Шуя - река неширокая и извилистая. Местами спокойная, изобилующая плёсами, тихой и безмятежной водой, местами шумная, причудливая, по-юношески упрямо стремящаяся быть сложной извилистой речкой, шумящей опасными порогами и перекатами. Берега - зачастую низкие, приземистые, густо и хаотично заросшие ветвистыми, широко раскинувшимися деревьями, небольшими кустарниками, высокой травой, поднимающейся до статных сосен. На фоне северной лесной гущи пестреют розовые кусты.

***

В середине дня, пока ещё были на ночной стоянке, я своими глазами наблюдал ритуал почти языческого жертвоприношения. В жертву Солнцу, Теплу и Хорошей Погоде были принесены купальник Ани Фединой (один из трёх захваченных в поход) и бесхозные носки. Спустя несколько часов небо ответило на наши молитвы. Дождь прекратился, несколько раз выплывало нежное солнце, легким касанием гревшее подмёрзшее место на теле. Солнце светило вразрез с холодным ветром, колыхавшим кроны невысоких деревьев.

Катамараны мчались по извилистым порогам мелководной Шуи. Не раз приходилось выбираться из плавсредства и всем экипажем сталкивать его с выступавшего из воды камня. Некоторые пороги и перекаты были пройдены нами (я + экипаж "Слона", куда меня на сегодня переместили) с особым изяществом и манёвренностью. На стоянку мы встали у порога Сосновый. Порог спускался к тихой заводи пятью ступенями и прилегавшими к ним склонами. Вода, переливаясь через ступени, приобретала сочный янтарный окрас, а потом мчалась вниз лёгкой молочной пеной. Берег был вымощен ступенчатыми слоистыми камнями прямоугольной формы, платформами выступавшими из воды. Солнечный свет проходил сквозь кроны молодых сосен и бликами рассеивался в зелёной гуще противоположного берега. Солнце заходило. По жёлто-голубому небу плыли тёмно-серые облака продолговатыми нахлобучившимися грядами.

***

Днёвка - раздолье для походника. Животрепещущая мечта на протяжении трудной походной недели. Солнце несколько раз порывалось упрямо высунуться из-за сизых туч и облить тёплым светом берег, на котором был поставлен наш лагерь. В такой день стихает суета, замедляется общий ритм, и жизнь приобретает отчётливые очертания. Как бы это странно ни звучало, появляется возможность вглядеться в то, что происходит с тобой и вокруг тебя. На нашем берегу было слышно, как ребята быстрыми, ловкими, не раз проделанными прежде движениями скребли ложками по кану с чем-то съестным. У костра сидел Шурик Паволоцкий, ловко перебирал гитарные струны, разливая по берегу тихое мелодичное пение. С левого края берега открывался вид на порог, обрывами уходивший вниз по течению реки Писта. Падение и вспенивание воды в пороге гулко и обрывисто заглушало звуки притихшей походной жизни. У самой воды, приткнувшись к камням, которыми был вымощен горделиво выступавший над водой берег, девчонки стирали одежду. А вместе с ними через несколько камней, выступавших из воды, упершись в глыбу и хватаясь за мыло, стирал я свой скудный запас грязных вещей. Взрослые, ставшие уже совсем близкими и знакомыми людьми, готовили обед. Гриша и Соломон, будущие ученики восьмых математических классов, раскорячившись на деревяшках, составленных в виде стола со скамьями, незаметно высунув языки и не отрывая глаз (от плоскости стола), делали деревянные макеты катамаранов. Настя, обременённая обязанностями дежурного, суетилась на берегу, на площадке, отведённой под костёр, подрагивая двумя рыжими косичками, улыбаясь мне. Улыбка согревает, приподнимает настроение. Мне. Готовому идти стряпать блины. Сидящему с блокнотом и ручкой в руке, пожираемому стаями комаров. Черкающему эти строчки.

***

Шуерецкое. Тихий, небольшой населённый пункт в карельской глубинке. Скособоченные бревенчатые избушки из тёмного, старого, вымокшего и изношенного временем дерева, дощатые домишки разбросаны по обоим холмистым берегам Шуи. Изредка общая картина нарушается пестреющими голубыми и жёлтыми одноэтажными домиками, явно молодцевато и нагло выглядящими на фоне ветхих деревенских построек давних времён. Быт средний по России, причудливо прилепленные новые пристройки к старым домам, подобранные к стенам домиков вязанки колотых дров, снопы сена, теснящиеся среди скошенной травы и прилегающим к ней соткам посаженной картошки на участках, уходящих под откос, спускающихся вниз к реке. Часть нашей группы идёт в магазин, оставшиеся дожидаются их на берегу. Местный магазин - это вагончик, на котором висит дощечка с названием, внутри - пустые коробки из-под продуктов, на прилавках одинокие кульки, консервные банки, упаковки и свёртки обозначают наименование и стоимость товара в ассортименте магазина. Хотелось свежего, горячего, душистого хлеба, разламывающегося на распухшие ломти. Завоз хлеба из пекарни в Шуерецкое осуществляется один раз в два-три дня. В этот день хлеба не было. Погрузившись на катамараны, мы продолжили плавание. Нас радостно приветствовала вся деревня, глазастый парнишка смотрел на нас с мостика, уходившего в речку. На берегу задирались собаки, а на их схватку с интересом глазели местные. Я тщетно пытался услышать карельскую речь, близкий финно-угорский язык… Но видел русские лица простых девчушек, столпившихся у магазина. Вскоре мы наполнили всю имевшуюся пластиковую тару, каны, гермомешки речной водой, которая уже начала приобретать солоноватый вкус. В нескольких часах плавания нас ожидало солёное Белое море.

По чистой водной глади Белого моря разносился протяжный гудок поезда, уходившего на станцию в Шуерецкое. Посреди бескрайнего водного простора Шуйской губы из воды высовывались два безлистых дерева, крепко сидевших на мелком морском дне. Эти деревца, как оказалось позже, служили фарватером - обозначали глубину губы. Для вечерней стоянки нами был выбран небольшой уединённый остров, возвышавшийся над морем на огромных раскатистых площадных камнях. Этот остров - наилучшее пристанище для двух влюблённых романтиков; или для тонкого и чуткого поэта, бородатого, с глубоким, проникающим в душу взглядом и крупными мужскими пальцами. Остров со всех сторон окружён морем, возвышается над ним на огромных высоких камнях, местами поросших серебряно-металлическим мхом, чёрным, выгоревшим на солнце лишайником, кустистым мхом с миниатюрными зелёными ёлочками, зацветающими ярко-жёлтыми стреловидными цветами. Сквозь расщелины в камне пробиваются кусты можжевельника и ветвями расползаются по его брюху. В некоторых расщелинах скапливается дождевая вода, а дно их обрастает болотно-зелёными водорослями. Во время отлива берег острова обнажается, окружённые огненно-рыжими, местами едко-жёлтыми кустами густо раскинувшегося морского винограда голо торчат тянущиеся непрерывной грядой камни. Нога подтопает в илистой жиже, имеющей цвет охры, со дна прибрежной воды поднимается муть, воздух заполняет запах гниющих водорослей. Резкий, неприятный. Над островом - бездонное, туго натянутое голубое небо, святая, с нежным белым отливом солнечная глазурь. На огромных широких камнях местами серого и рыжего, ржавого цвета сушатся намокшие под застигшим нас лихим дождём вещи.

Сегодня последний день похода. Последний день естественной жизни в Карелии. По берегу разбросаны вещи, в подсыхающих палатках отсыпаются самые ленивые и упрямые - все остальные вылезли под тёплое светлое солнышко. Ванька Зверев, Гриша, Вова и Катя Иванюта загорают в море, лёжа на катамаране. Ради этого мы с Ваней смастерили якорь из тяжёлого плоского камня. Четверо или пятеро девчонок стряпают днёвочную еду: "живой" суп из овощей, также в планах на сегодня - блины. Наблюдается обычная походная картина: сплавными принадлежностями беспорядочно усеян берег, отмокают миски и ложки в мутной воде, уныло висит чёрный кан над кострищем с разбросанной по нему белой золой.

С утра мы пили чай с солоноватым привкусом. На полусолёной воде готовилась вся наша пища, поэтому в течение дня было невозможно избавиться от едкого привкуса соли, подстерегавшего нас в каждом приготовленном нами блюде. На протяжении дня я выкрадывал минутки, чтобы прогуляться по острову, отпечатать в сетчатке глаза неописуемую красоту здешних мест. Весь остров был выделан из камня, статно возвышался на нём. В самой его сердцевине, в гуще елового леса высовывали брюхо на тёплое северное солнце огромные валуны, поросшие белоснежным мхом-ягелем. Костяк леса составляли невысокие ели, стволы которых густо обросли мхом металлического окраса. Ели перемежались с высокими статными соснами, возвышавшимися в определённых ориентировочных точках, условно разбивавших остров на сектора. Широко раскинувшиеся ветви берёзы теснились в каменных отлогах.

На земле росла черника, листья которой хранили зыбкую предрассветную пыль. Среди кустиков густой черники пёстро высовывались орхидеи, на цветах нежного розового и сиреневого оттенков которых лежали хрупкие прозрачные капли дождя, изредка подрагивая на ветру. Стебелёк морошки еле удерживал тяжёлую, клонившуюся к земле, красневшую головку. Солнце, обливавшее тёплым светом остров, рассеивало лучи в карельской таёжной гуще, бликами застывало на листьях изысканной миниатюрной северной растительности, оставалось светящимся отражением в лужах, собиравшихся в каменных расщелинах. Огромные крепыши-камни, которыми был вымощен берег, приобретали под ярким солнечным сиянием багровый и фиолетовый румянец. В небе тяжёлым гулом разносились раненые стоны чаек, паривших над островом, застывавших на одиноких валунах, уходивших в море.

Малых Артём, г. Москва
июль 2004