Театр
 
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья

Дом без четвертой стены


Анна Гриневич


Все, как в жизни: общество глухонемых эгоистов и никакого томления. В Театре кукол ставят «Вишневый сад» Чехова.
    Летом, в конце театрального сезона, Театр кукол представит провокационную премьеру спектакля. Персонажи в масках разыграют для взрослых «Вишневый сад» Чехова как смешную комедию. Кукол не будет.
    Спектакль ставит известный режиссер Александр Янушкевич, недавно совершивший культурный поворот в Пермском театре кукол, поставивший спектакли «Эдип» и «Толстая тетрадь» (последний отмечен «Золотой маской»).
    По мнению режиссера, в наше время уже можно не играть томление в пьесах Чехова. Нужно искать свое звучание в том числе и в игре с жанрами.
    О спектакле «Вишневый сад»
    – Трудно искать новое в такой известной пьесе?
    – Были уже тысячи «Вишневых садов». И академических, и интерпретированных, и сделанных по-другому. Считается, что это бесконечная история, которая к чему-то обязывает. И все знают, как играть Чехова, что Чехов – наше все и должен быть изображен святым и забальзамированным со всем этим «садом». Да, мы должны быть осведомлены об истории создания постановок, понимать контекст. Должны знать, а потом забыть и уйти дальше, чтобы найти свое звучание. У нас все будет довольно жестко, откровенно и смешно.
    – По-настоящему комедия?
    – Чехов же тоже играл жанрами, то есть провокация уже есть. Но то, что у нас не будет драмы и трагедии, – точно. Такая жизнь. Вообще, я считаю, театр – это весело. Мы говорили с ребятами, что не будем играть в одни ворота. Якобы мы отгородились от зрителя четвертой стеной и играем что-то такое высокое, а вы тут как хотите.
    – Говорят, что у вас даже кукол нет?
    – Такая история, да. Почему-то куклы сюда не лезут. Есть, конечно, данность: театр кукол. Здесь мы должны достать кукол и трясти ими, но не лезут. Поэтому мы взяли артистов и надели на них маски. Графически мы стараемся уничтожить плоть. Артисты будут произносить текст, взаимодействовать друг с другом, но по законам театра кукол. Это эксперимент, здесь много пластики, работы с маской.
    – Как это, уничтожить плоть?
    – Мне всегда мешают в постановках реалистические конкретности – вот почему мы напяливаем маски. В этом есть отрыв от конкретности тела. В любом драматическом театре у меня конфликт с «ходячим мясом». Мне легче понять театр маски, тени, где есть некий объект, рукотворный персонаж. И он не живой. Для меня проще поверить в живой стол, чем в то, что конкретный человек с пузиком на сцене – это персонаж. Это у меня, видимо, профессиональное. Кстати, в балете и опере нет такого ощущения, потому что там поют и двигаются – есть условность. Очевидно, это как то связано с богом. Им нельзя быть. Его можно изобразить, и то не всякого.
    – Вы весь текст пьесы Чехова возьмете?
    – Пьеса на самом деле не длинная. Она самая короткая у Чехова, сбитая, цельная, очень хорошая. Предсмертная. Там есть все темы: одиночество, никто никого не слышит, все разговаривают только о себе. Это общество глухонемых эгоистов – все, как в жизни.
    – Кто главный герой?
    – Главный герой – дом. Он же – сад.
    – И вы говорите актерам, чтобы не играли дворянство?
    – Я просто сбрасывал их осторожность по поводу текста, чтобы они не боялись сделать что-то не по-чеховски. Дворяне рафинированные, никто не знает, кто они такие.
    О театре кукол
    – Вы революционер?
    – Какая революция? Это ж кукольный театр! Кому он нужен? Так, думает обыватель, сходить проветриться с ребенком.
    – Что такое сейчас кукольный театр?
    – Мне кажется, сейчас важно не про «что», а про « как». И это «как» становится про «что». В зависимости от того, как сделана кукла, какие она задает коммуникации и правила игры со зрителем, появляется «про что». Любой спектакль – это в первую очередь ломание головы «как». За счет чего? Может, за счет носов особого вида, или цвета, или каких-то нестыковочных вещей. Еще лет 15–20 назад говорили, что не может быть у кукол натуральных волос, а должна быть пакля, джут. Потому что натуральные волосы на папье-машовом лице дают ощущение патологии. Диссонанс возникает и странное чувство. Сейчас все наоборот. Сейчас интересна именно неправильность. Это дает ощущение новизны – в них что-то не так. И эта неправильность привлекает зрителей. И на этом можно играть спектакль и воплощать идеи.
    – То есть в основе все равно должна быть провокация?
    – В целом да, но должно быть нечто такое, что останавливает потребительский взгляд. Есть кино, мультики, театр такой, театр сякой… Сейчас впереди планеты всей немецкий театр. Визуально в нем все некрасиво, и даже страшненько, но при этом страшно красиво и эстетично. А у нас все наоборот – нужно, чтобы было красивенько, поэтому мы красим губки куклам и делаем щечки. В этом стремлении к красоте есть определенное недоверие: не думайте, у нас все хорошо! Обычно чем спектакль хуже, тем он более красив. Дети, живите в сказочном мире! У меня нет задачи делать патологию и некрасивость, но нужно задать себе вопрос: чем детского и взрослого современного зрителя можно держать в театре кукол?
    – Простые спектакли не будете ставить никогда?
    – А что значит простые? «Колобок» тоже целая история. Если знать, как подступиться. А когда мне начинают показывать со сцены поролонового колобка с глупой ужасной улыбкой, не верю. Надо беречь детей от антихудожественного.
    – А еще от чего?
    – Сейчас новая тема: детей нужно оберегать от всего. Не дай бог, он, например, увидит, как дядька курит или тетька, что вообще ужас. Сейчас очень развит культ детей. И это становится агрессивно. Мы, взрослые, виноваты во всех ужасах, происходящих в этом мире. А детям просто закрываем глаза: пьяных нет, наркоманов нет, преступлений нет. Это ложь. Надо уметь говорить с детьми. Это сложно, но возможно.
    – А ширмы могут быть в ваших спектаклях?
    – Они есть, но статичная ширма – это скучно. Мы делали ширму, трансформирующуюся в персонажа в том числе.
    – Для вас реакция публики много значит?
    – Плохо, если люди не поймут того, что хочется донести. Есть в этом незавершенность. Мучились, ломали голову, брали ответственность, вкладывали душу. Это вещь, можно сказать, интимная. Для меня самый интересный период – это замысел. Проигрывание будущего спектакля в голове. А премьера – это всегда либо пан, либо пропал. Здесь, наверное, будет похожий случай.
    – На что вы рассчитываете?
    – На единение со зрителем в плане чувствования бытия, жизни парадоксальной, со всеми радостями и горестями, на ощущение свободы в интерпретации жизни. Я хочу, чтобы люди становились моими единомышленниками. Тогда жить станет немного легче.

Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2011